— Билетик можно?
— Завтра приходите, — ответила Доля, не отодвигая счетов.
— Доля, а мне по блату.
Доля убрала счеты и увидела белые короткие брови, белые ресницы и мягкий взгляд голубых, почти прозрачных глаз. Она уже видела это лицо, эти короткие брови над прозрачными глазами. Она еще и не поняла, что сказала, но губы уже произнесли:
— Петр…
— Он самый, — сказал Петр. — Разрешите доложить — бывший лейтенант саперной службы, а ныне шофер первого класса Петр Бобров!
— Петя, — сказала Доля и вдруг с удивительной ясностью вспомнила, как он стоял на морозном зимнем дворе, и синие сугробы, и запах теплого хлева, и как она кинулась навстречу солдатской шинели, еще не видя лица, но думая, что это приехал с фронта Георгий. Доля глубоко вздохнула и встала. Она откинула с двери крючок и Петр вошел в маленькую комнатушку кассы.
Они сидели некоторое время молча. Петр улыбался неопределенно. Доля смотрела в окно. Потом Петр сказал:
— Завтра в шесть уеду. Но теперь всегда буду проситься сюда, на этот маршрут…
Вошла Валя. Она долго не могла вспомнить, кто это перед ней, а когда вспомнила, особого восторга не высказала. Только засмеялась и мечтательно проговорила:
— Ох, и дура я в ту пору была… Ну что, ко мне чай пить?
— Тогда я в магазин заскочу? — спросил Петр.
— Шуруй! — почти приказала Валька. — Шпроты я люблю.
Когда выпили по одной, Доле стало грустно. Она смотрела на Петра другими уже глазами: видела дряблость его щек, горькие морщины у губ, намечающиеся залысины. Пил он морщась, маленькими трудными глотками, но всякий раз приговаривал пословицы, прибаутки, хохотал над ними громче всех и поглядывал на Долю голубыми глазами настойчиво и нахально. Он рассказал, что дважды был ранен. После демобилизации сразу женился, да вышло так, что поторопился. Жена попала неряха и неумеха. Хотя боевой товарищ, тоже воевала. Деваться некуда — двое ребятишек уже, да к этому общая квартира, да все равно она не отстанет и жизни не даст. Он все больше и больше не нравился Доле, но потом после четвертой рюмки Петр замолчал, долго смотрел в стол и глухо спросил:
— Что, Доля, думаешь сейчас, а где тот скромный лейтенантик в скрипучей портупее? Нет его. Война его слопала — ам, ам… Сожрала молоденького лейтенанта вместе с новенькой портупеей… Осталось так — одна разлюли малина…
У Доли стало горько во рту. Ей вдруг захотелось прижать голову Петра к груди крепко-крепко и сидеть тихо, чуть покачивая его, как маленького. Что бы она говорила ему? Какие тихие нужные слова?..
Они вышли от Вальки поздно. Некоторое время стояли в темноте, ничего не говоря, вслушиваясь, как шелестит нежнейшими клейкими еще листочками березка. Не сговариваясь пошли вместе вдоль проулка и Петр взял Долю за локоть. Они еще некоторое время постояли у калитки. Потом Доля взяла его за горячую сухую ладонь и сказала повелительно:
— Только тихонько…
Так за руку она провела его через темные сени в свою комнатку. Не зажигая света быстро разделась и нырнула в прохладную постель. Вздрогнула, почувствовав, как рядом опустилось тяжелое мужское тело.
— А я всегда вспоминал тебя, — потом торопливо шептал Петр. — Всю войну, а после войны хотел приехать сюда, но потом узнал, что ты замуж вышла. Дождалась, значит…
— Дождалась…
— Тогда я и женился сразу. На первой, которая попалась. Да получилось, что сам попался… Да мне уж как-то и все равно. Одно слово — разлюли малина.
— Молодой ты еще совсем.
— Нет. Не молодой я, — с горечью проговорил Петр и сглотнул. — Разве после такой войны молодым останешься? Только лицо без морщин, а волосы глянь — седые. И здесь, наверное, поседело. — Он взял Долину ладонь и осторожно положил себе на грудь. Она услышала кожей ладони толчки его сердца, и сразу жалость горячая до слез заставила ее прижаться к нему и прошептать что-то быстрое, непонятное, печальное.
— Жалеешь меня, — сказал он. — А жена моя не жалеет. Мне, говорит, на фронте еще труднее было, чем тебе. У тебя, говорит, мужицкая сила, а я женщина…
Они помолчали, потом он опять заговорил. Слова ронял неторопливо. Так говорят о выстраданном, давно продуманном, но не высказанном — некому было или просто еще не пришло время.
— Художником мечтал быть… Смешно сейчас вспомнить, только и думал о красках да бумаге. Спать лягу, пригреюсь и вспомню, что завтра днем опять рисовать можно будет, — и счастлив. А сейчас перегорело все… Взял один раз бумагу, карандаш — чужое… Словно и сам я человек чужой…