Они остановились у крыльца. Стояли молча. Потом женщина улыбнулась:
— Может, пригласишь?.. С легкого пару-то чаевничать будешь… Да и я в дороге намерзлась… Выпила бы стаканчик…
— Проходите, — сухо сказала Доля.
У нее действительно все было приготовлено, чтобы согреть самовар. В трубе торчал пучок сухих смолистых лучинок. Доля открыла вьюшку, чиркнула спичкой, подожгла лучину и сунула их в трубу. Угли схватились сразу и загудело в трубе тихо, басовито. Доля любила этот звук. Он всегда был связан с вечерним чаем, с тихим отходом ко сну или с гостями. Как и теперь.
Доля повернулась и только теперь как следует рассмотрела гостью. Она сидела на табуретке прижимаясь худенькой спиной к подтопку, тонкие руки сунув себе под мышки. Показалась она Доле совсем девочкой, только вот от крыльев носа шли к губам четкие морщинки и у глаз словно нарисовали тонким пером лучики. Она встретилась с Долей взглядом и улыбнулась:
— Меня зовут Нина… Ты не стесняйся, я ведь не драться, не скандалить приехала… Поговорить… Мы, бабы, поймем друг друга.
— Наверное, — ответила Доля.
— Я давно догадалась, что Петр живет с кем-то на стороне. И не ты первая… Было у него и раньше… А сейчас поняла я, что не просто это у него, что полюбил он… И не догадаешься почему поняла, — Нина опять улыбнулась. — Поняла по отношению к себе… Он никогда так ко мне хорошо не относился, ни слова грубого, ни пьянства… Словно подменили мне Петра… Мы ведь плохо живем-то. Плохо с самого начала…
— Зачем же живете? — спросила Доля и увидев, как дернулась Нина, как повлажнели у нее глаза, пожалела о том, что спросила. Нина молчала. Самовар гудел все яростнее. И этот звук казался единственным в замерзшем вечернем мире.
— Я тоже все думаю — зачем? Я ведь фронтовичка. Всякого насмотрелась… Убили моего мужа… Вернулась домой в Горький, а рядом у соседки Петр комнатушку снимал. Случайно встретились, случайно сошлись… Оба одинокие, войной потрепанные… А тут первый сын и второй сразу… Два сына… Не поверишь, Доля, а я счастлива…
«Не поверишь… Не поверишь… Еще как поверишь!» — Доля встала, сняла с самовара трубу, надела заглушку. Потом стала доставать из шкафа чашки, поставила тарелку с хлебом, вазочку с вареньем и другую с кисленькими подушечками. Легко наклонившись, она поставила самовар на стол и первой налила чай гостье. Та пила по-городскому из чашки, не наливала чай в блюдце, осторожно взяла ложечку варенья и, попробовав, зажмурилась от удовольствия.
— Я вот не умею варенье варить… Да много чего не умею… И Петра вот удержать не умею… Потому и приехала… Думала, взгляну только раз на разлучницу и уеду… А теперь вижу, что понимаешь ты меня…
— Нет, — отрезала Доля. — Если не любишь, то зачем живешь? Себя мучаешь, его мучаешь…
— Так ведь сыновья… Мужчины они, как расти-то без отца будут… Не обидно, когда он на фронте погиб, а когда к другой ушел…
— Да, — сказала Доля. — Это верно. Обидно…
Они больше ни о чем не говорили. Только когда уже легли спать, Нина сказала:
— Может, и забудет он тебя…
Утром они вместе пришли на автостанцию. Доля проводила Нину до двери первого автобуса. Она долго смотрела ему вслед, пока не исчез за поворотом. Вот и кончилась ее короткая любовь.
Вот и кончилась…
Доля знала, что никогда уже не пустит в свой дом Петра. Жена его, далекая и нереальная, вдруг стала для нее близкой, может быть, роднее, чем сестра. Морщины у губ. Морщины у глаз. Сыновья… Мальчишки без отца… А разлучница кто? Она… Доля… У нее нет сыновей… Она одна и ей легче… Легче… Совсем легко…
Доля засмеялась громко, протяжно, потом прикусила губу и почувствовала соленый вкус крови.
Через несколько дней она пришла к управляющему фермой Егору Кузьмичу. В маленькой жарко натопленной комнате было пусто. Егор Кузьмич сидел под большим портретом Сталина и старательно чистил черные ногти пером ученической ручки. Этой же ручкой он заносил в тетрадь показания удоев, рисовал палочки трудодней. Он без удивления взглянул на Долю, потянулся и доставая алюминиевую коробочку с табаком спросил:
— Что, Долина, надоела тебе культурная жизнь? Опять к коровам потянуло?
— Когда выходить-то? — спросила Доля.
— Как когда? — удивился Егор Кузьмич. — Вот в углу халаты стираные. Одевай по себе и иди…
В марте ждали тепла, первых проталин, прозрачных сосулек на водостоках. Но неожиданно завьюжило. Мокрые, тяжелые хлопья снега неслись низко над землей, слепили глаза, мешали дышать. С каждым днем после перехода по узкой тропке от крыльца дома до ворот фермы Доля чувствовала во всем теле все более сильную усталость. Ноги делались словно ватными и руки, когда она бралась за подойник, дрожали.