— Я люблю тебя, ух как, — сказал Герка.
Доля молча сидела, обхватив коленки руками. Она смотрела прямо перед собой на босые исцарапанные ноги и молчала.
— Ты не бойся ничего, — заговорил опять Герка и подвинулся к ней. — Завтра же сватов к тебе пошлю… Ты хочешь?
— Да…
— Завтра же с утра и придут к матери твоей…
Они встали и повели лошадей в поводу. Деревня, облитая желтым солнцем, лежала перед ними на косогоре, похожая на огромную раскрытую ладонь. Здесь Доля родилась, здесь поняла, как хорошо проснуться ранним утром, здесь полюбила Герку. Он шел рядом, посматривая на нее искоса, улыбался, но не обидно. От его улыбки Доля чувствовала себя почему-то счастливой и то, что произошло в ложбинке, уже не пугало ее, а наполнилось ясностью и смыслом. Это должно было случиться и вот случилось.
Когда они поднимались по узкой дороге, пыль на которой уже стала теплой, Герка неожиданно остановился и негромко проговорил:
— А ты знаешь, Доля… Там, в низинке мне показалось, честное слово, ты не смейся… Мне так подумалось, что я и не тебя вовсе обнимал, а саму землю…
Эти слова Доля запомнила на всю жизнь.
Матери дома уже не было. На столе в глиняном блюде, накрытом чистым полотенцем с вышивкой красными шелковыми нитками, лежали пирожки с картошкой. Доля спустилась в подпол, достала молоко. На коричневом боку кринки выступил бисером пот. Молоко было холодным, пить его было приятно. Доля сидела прямо на полу, на толстых половиках и думала, что с ней произошло. Потом она легла спать и проспала без сновидений до обеда.
В обед она вышла во двор и, жмурясь от солнца, высыпала в длинное корытце овса курам.
Усевшись на теплые доски крылечка, Доля стала напевать про себя новую, недавно услышанную по радио песенку. «Любимый город может спать спокойно», — медленно выговаривала она и представляла себе высокие белые дома, как будто сложенные из кубиков, деревья, похожие на пальмы с конфетных фантиков, и веселых людей с цветами в руках. Она никогда еще не была в городе.
— Доля! — услышала она крик матери, которую все на деревне звали Аннушка, и удивилась, почему та пришла так рано, а потом подумала, что она уже узнала обо всем, и покраснела. «Что-то будет», — мелькнула мысль. Доля увидела, как в калитку вбежала мать — маленькая круглая женщина с белоснежными прядями волос, выбившимися из-под платочка. Щеки ее блестели от слез.
— Доля! — крикнула она еще раз. — Война!
Сваты не пришли на следующий день. Не пришли они и через два и через три дня. А в субботу вечером в калитку шагнул Герка. На нем были белая косоворотка, расписанная по вороту узорами, и черные суконные брюки.
— Повестку получил, — сказал он. — Завтра ухожу… Фашистов буду бить.
Он крепко ударил в ладонь кулаком и посмотрел на Долю ясными глазами и улыбнулся легко и даже весело. Доля подошла к нему и положила руку на плечо. Аннушка всплеснула руками.
— Только не реви, — сказал Герка. — Ты же знаешь, я вернусь скоро…
— Я не реву, — ответила Доля. — Я хочу с тобой…
— Ну, нет. Берут только санитарок, радисток. А ты что умеешь?
— Я научусь.
— Я же говорю тебе, когда научишься — война уже кончится… Сегодня мне неколи будет. А завтра обязательно приходи на дебаркадер провожать…
Дебаркадером в деревне гордо называли крошечную деревянную пристань. Маленький зал ожидания, будка туалета на корме палубы, огороженные резными заборчиками, все пропиталось запахом смолы, старой масляной краски, рыбы. Начальник дебаркадера, он же кассир, сторож и матрос, был страстным рыбаком и большую часть жизни проводил с удочкой в руках, но порядок на дебаркадере держал отменный. Доски палубы, надраенные песком, отливали под солнцем теплым воском. Поручни всегда были тщательно покрыты масляной краской.
Причаливал к дебаркадеру раз в сутки однопалубный полупассажирский, полугрузовой пароход «Степан Халтурин». Никто не помнил, когда появился этот пароход на Суре. Про него ходили легенды, что именно на нем плавал капитаном человек, из-за которого погибла Бесприданница. Белый, весь в блеске медных частей, с огромной трубой, опоясанной синей лентой, и плицами колес, выкрашенными в алый цвет, он веселил глаз и хотя до Волги, до больших пароходов шлепал около суток, все предпочитали плыть на нем, чем трястись по бездорожью на попутных грузовиках.