Мама сняла угол в небольшом пятистенном доме у Гусельниковых. Хозяин Иван Дмитриевич, или, как его звали в деревне за странное пристрастие к кислым яблокам, — Кислям, уже отвоевался. Вернулся он в деревню с пустым левым рукавом, неделю пил самогонку, рассказывал про бои, а теперь работал в райвоенкомате конюхом. Иван Дмитриевич и помог маме поступить туда же секретаршей.
Дядя Саша занимал в районе немалый пост. Он был военкомом.
Примерно за год перед отъездом в деревню мама получила с Дальнего Востока, где мой отец служил в Тихоокеанском флоте, длинное письмо на желтой японской бумаге. Она читала его вслух еще живой тогда соседке Клаве, всхлипывала, сморкалась, смотрела на меня и глухо бормотала:
— Сиротинушка ты теперь моя… Бросил нас твой отец, покинул!
Я не понимал всего происходящего, но чувствовал, что это нехорошо, печально, и пускался в рев. Клава, глядя на меня задумчивыми глазами странного, какого-то розоватого цвета, восхищенно говорила:
— Маленький, а понимает. Горе все понимают — и большие и маленькие…
Мама часто оставалась в военкомате дежурить. Тогда Кислям брал меня тяжелой ручищей за плечо и отводил к ней. Дочь его Катя, поглядывая на отца усмешливо и хитро, спрашивала:
— Зачем мальчонку-то трогаешь, отец? Пусть поиграется дома. Чтой-то ему в государственной учреждении делать? — Она косилась на меня, подмигивала и добавляла: — Чай, там и без него управятся…
— Молчи, дуреха, бесстыдливая, — сурово и непреклонно отвечал Кислям. — Горе от ваших кровей-то сумасшедших. Ни работа вас насчет мужика не ломит, ни война…
Война шла от деревни где-то далеко. Широкие улицы деревни поросли мелкой травой. В пыли дремали куры. Кислям и я пугали их. Они кудахтали, торопились к дому, оставляя в пыли ровные круглые ямки.
К маме на работу я ходил охотно. Военкомат занимал в большом полукаменном доме первый этаж. На втором, где когда-то проживал со своей семьей купец, квартировал дядя Саша с женой и сыном Толькой.
Кабинеты маленькие, с толстыми стенами и сводами, круто сходящимися в центре потолка, были заставлены разнокалиберной грубой мебелью. В узком палисаднике торчали чахлые кустики сирени, шелково шуршала сухая трава. Кусты загораживали перед окнами свет, и в комнатах даже днем было темно, прохладно.
Посередине военкомовского кабинета высился стол с тщательно сделанным макетом района. Текла там речка Гремячка из подкрашенного синькой стекла. Ждали ветра мельницы с крыльями из спичек. Маленькие домики с нарисованными окнами и крышами из фольги точно повторяли рисунок улиц. Я мог часами смотреть на эту махонькую деревеньку, осторожно трогать пальцем речку, домики, мельницы, проводить мизинцем по дорожкам и тропинкам, забывая обо всем на свете.
Напротив, у стены, стоял старый диван с протертыми валиками и обитой черной холодной клеенкой спинкой. На диване, поджав ноги калачиком, любила сидеть мама. Я играл, она смотрела в окно. Когда я взглядывал на нее, то видел, как просвечивали ее волосы, падающие на плечи, и в сумерках казалось, что они сами излучали свет.
Гнали с выпасов стадо. Коровы с отяжелевшим выменем шествовали мимо палисадника. Плелся высокий, в негнущемся плаще пастух и оглушительно хлопал огромным кнутом с хвостиком, сплетенным для звука из конского волоса. Стадо растекалось по деревне. Глохнул шум. Тогда мама вставала и, снимая меня со стула, говорила:
— Ну, сынок, пора. Один найдешь дом?
— Найду, — отвечал я с робкой надеждой, что мама передумает и оставит меня здесь с собой. И еще долго можно будет водить пальцем по дорожкам и трогать хрупкие крылья мельниц, ждать, когда, обманутые тишиной, из домиков выйдут маленькие человечки.
Но мама целовала меня в нестриженый затылок и грустным и веселым голосом, от которого у меня почему-то мурашки по спине пробегали, говорила:
— Ты у меня умнющий, беги теперь…
— Пришел? — спрашивал, глядя на меня выпуклыми глазами, Кислям. — Ну-ну…
Вечерами, задав на ночь лошадям сена, он усаживался на завалинке и долго глядел перед собой на утоптанную тропинку, в которой сверкали мелкие, втертые в землю подошвами стекляшки. Потом Кислям вдруг долго и замысловато ругался. Становилось страшно, казалось, что это именно меня ругает он.