— Сгоню я ее с фатеры! — кричал Кислям. — Вместе с ее ленточками и кофточками…
— Ты бы уж помолчал, — через раскрытое окно из глубины комнаты отзывалась Катя. — Вот Лелька вернется, я ей, бди, все расскажу. Она тебе съедет! Молчал бы уж да не фордыбачился…
— Ох, девки-стервы! — протяжно стонал Кислям и, неожиданно положив мне на затылок теплую руку, говорил совсем другим тоном. — Ну, пойдем, мужик, вечерять…
Его жена тетя Лиза, напрягаясь крепкой прямой спиной, доставала из огромного черного чрева печи чугун с вареной картошкой и, разливая по кружкам молоко, негромко выговаривала:
— Не совался бы ты, отец, не в свое дело. Молодым виднее.
— Вот именно, — вставляла Катя.
— Что она, не человек, что ли? Красавица. Культурная. А Нюрка-то старуха… Насколько старше его, а? Знаешь ты или нет?
— Помолчи, Катька. Сама-то всех мужиков глазами расстреливаешь, — усмехался Кислям. — Муж на фронте, а ты вот, гитару купила…
— При дите-то хоть языками не трепите.
Тетя Лиза быстро, деловито крестилась, посматривая на лик в медном тусклом окладе, украшенном бумажными цветочками.
— А мне, мать, как креститься-то? — спрашивал с насмешкой Кислям, двигая культяпкой. — Правую оторвало, а левой, говорят, анчихрист крестится. И не знаю, как быть теперича…
Когда мама дежурила в ночь, Катя укладывала меня спать с собой. В горнице, так называли большую комнату, куда заходили только по вечерам да когда наведывались редкие гости, стоял тяжелый стол, накрытый вышитой, с кистями, скатертью, высокий фикус с блестящими листьями. В шкафу за стеклянными дверцами темнели иконы самых разных размеров. У стены высилась кровать с двумя пышными перинами и целым набором подушек горкой — под самый потолок.
По большим праздникам кровать накрывали белым пикейным одеялом, подвешивали кружевной полотняный подзор, и она напоминала мне огромный белый пароход.
На эту кровать и укладывалась Катя. Иногда она засыпала сразу, а иногда с ней случались странные вещи: она целовала меня в лицо и в рот, и в голову, и что-то говорила, прижимая к своему твердому животу, а потом плакала, уткнувшись лицом в подушку, бормоча — «и за что мне такое, и за что мне такое», — и била себя кулаками по голой груди, которая матово светилась в темноте, а иногда спрыгивала на пол и становилась на колени перед шкафом с образами и, мотая длинными распущенными волосами, долго молилась, всхлипывая, и после этого, ложась в постель, сразу засыпала. А мне было страшно. Я прислушивался к странным в ночи звукам, которые растекались по избе, следил, как, непонятно почему, иногда клонится в сторону синий огонек лампадки, что-то потрескивает в стене, скребется за окном.
Мама возвращалась на рассвете. Отодвигала меня к стенке и лежала, не закрывая глаз, глядя в некрашеный потолок с глубокими черными трещинами.
— Ну, что? — шепотом спрашивала Катя. — Приходил?
— Приходил, — отвечала мать. — Спи, Катя. Не спрашивай меня ни о чем… Нехорошо мне.
— Так я разве осуждаю. Я понимаю. Аль проживешь ты на свою зарплату с дитем-то теперь…
Через несколько дней после этого разговора под вечер, когда мама что-то шила, а тетя Лиза мыла дребезжащий противень, из горницы прибежала с расширенными от восторга и ужаса глазами Катя и почти беззвучно зашептала:
— Пришел! Пришел! Пьяный! Сидит!
Мать выронила шитье и, бледная, подняла голову, потом, трогая рукой горло, попросила:
— Спрячьте меня…
— На печь полезай, — проговорила тетя Лиза.
В суматохе обо мне забыли, и я, сгорая от любопытства, прошел в горницу и выглянул в окно.
На завалинке, опустив голову на ладони и покачиваясь из стороны в сторону, сидел узкоплечий человек в новенькой гимнастерке. Черные густые волосы упали ему на лоб и мотались из стороны в сторону. Иногда мужчина выпрямлялся и, не оглядываясь, кричал:
— Лелечка, выходи!.. Трава-сор все!
Потом поднимал голову и хрипло, перевирая мотив, начинал петь:
— Бывали дни… гуляли мы… А нынче дни… гуляйте вы…
За моей спиной раздалось частое дыхание. Я обернулся и увидел бледное лицо Кати.
— Военком. Александр Ляксеевич! — проговорила она, скосила на меня безумные, как у молодой лошади, глаза, подумала и добавила: — Дядя Саша…
Так я впервые увидел своего будущего отчима дядю Сашу.
В комнату упали лучи солнца. Желтый пол вспыхнул и стал прозрачным, как свежий липовый мед. Я знал, что доски нагрелись и на них приятно встать босыми пятками. У кровати лежал маленький чемодан с откинутой крышкой. В него я с вечера собрал все для командировки. Оставалось только бросить электробритву.