— А теперь скажи, — зашептала мне на ухо Катя. — Скажи спасибо, — она чуточку помедлила и быстро добавила: — Спасибо, папа!
— Спасибо, — пролепетал я и испугался тишины вдруг наступившей в комнате. — Дядя Саша…
Он растерянно моргнул, пристально посмотрел на меня, все понял и, быстро наклонившись и потрепав по плечу, вышел.
— Ты разве не слышал, что тебе сказала тетя Катя? — спросила мама дрожащим голосом. — Как она велела тебе назвать дядю Сашу?.. Я жду…
— Папой, — прошептал я, не понимая, для чего она заставляла называть так дядю Сашу, ведь я знал, что у меня на Дальнем Востоке есть настоящий отец.
— Ты будешь называть его папой?
Я отрицательно мотнул головой. Звонкая пощечина обожгла щеку.
— Как ты будешь называть дядю Сашу?
— Дядя Саша…
Мама опустилась на стул и заплакала.
Странное дело, так никогда я и не мог назвать дядю Сашу папой, хотя он стал мне отцом, настоящим отцом и про которого, теперь мне понятно это, можно сказать, что если я имею что-то хорошее в своем характере, то благодаря ему. Но папой я его не называл. Правда, иногда, когда к нам приходили гости, мама отводила меня в сторону и умоляла:
— Валентин, я прошу тебя называть сегодня дядю Сашу папа. Прошу…
Я кивал головой, но весь вечер или молчал или выдавливал из себя такое тихое «папа», что никто кроме самого дяди Саши не слышал этого. Но я видел, как радостно вспыхивали у него глаза. Много позже, один раз я пытался назвать его отцом, но из этого все равно ничего не вышло.
Брюки и гимнастерка не сделали нас друзьями. Дядя Саша еще несколько раз старался меня приблизить к себе, но чувствовал, что я поддаюсь плохо, и не спешил. А мама, занятая новыми хлопотами и заботами, свалившимися на нее со званием военкомовской жены, совсем забросила меня. Я, предоставленный самому себе, пустился путешествовать по двору и службам, которые окружали дом.
К дому примыкало огромное подворье. В дальнем конце его находились стойла для лошадей. Их было три: Зоркий, Вороной, Стригунок. Зоркий и Вороной, жирные ленивые мерины с такими широкими спинами, что когда Кислям сажал меня на них, то я сидел как на теплом шелковистом диване, использовались для подвозки сена, навоза, дров. На Стригунке, молодом, со злой мордой жеребце, который все время испуганно прядал острыми ушами, дядя Саша выезжал в окрестные деревни.
Дядя Саша страстно, по-крестьянски, любил Стригунка. Жеребец чувствовал это и, когда дядя Саша подходил к стойлу, переставал грызть косяк и, вытянув шею, прижимая уши, улыбался, обнажая желтые крупные зубы, и тихонько ржал. Я прятался за дядю Сашу и смотрел, как он, бормоча ласковые слова, гладит Стригунка по морде. Краснея от напряжения, берет его ногу и, кладя себе на колено, долго разглядывает, хорошо ли прибиты подковы и подрезаны копыта.
Подружились мы с дядей Сашей неожиданно и сразу накрепко, как дружат между собой мужчины.
В тот день мама послала меня к Гусельниковым за какой-то чашкой. Наискось от них через дорогу в угловом доме был «Двор заезжих» или, как его называли в деревне, «Дом крестьянина». Около него, сбившись в кружок, что-то делали мальчишки.
Незаметно ноги завели меня за угол. Подойдя к кружку, я увидел, что в центре молча дерутся двое пацанов. Одного из них я уже видел раньше. Это был сын женщины, заведовавшей «Домом крестьянина», звали его Пашка-кот. Он наступал. Другой, пронзительно тощий, с черными, во все лицо, глазами, горевшими каким-то исступленным огнем, одетый в белую, чисто постиранную косоворотку, медленно пятился назад. Стоящие вокруг подбадривали дерущихся:
— Давай, Кот! Вдарь по шее!
— Давай, эвакуированный, бей его под дых! Не робь, чихотка!
Изловчившись, эвакуированный стукнул Пашку по носу. Несколько капель крови скатилось по подбородку и упало в пыль. Тогда Пашка обхватил эвакуированного за плечи и начал тереться разбитым носом о его рубашку. Эвакуированный взвыл тонким отчаянным голосом и, оскалившись, начал молотить Пашку с такой яростью, что окружающие их подростки схватили его за руки.
— Ай-яй, — цокали они языками, с неподдельной жалостью разглядывая испачканную рубаху. — Гад ты, Кот, испоганил такую вещь.
Разбитый нос во внимание не брался. Но испортить рубаху было нечестно. Пашке дали пинка. А эвакуированному велели идти к колодцу и застирать кровь, пока она не «сварилась». Тут глаза подростков остановились на мне. Я попятился и хотел убежать, но мальчишки, странно улыбаясь, сжали круг. Я оказался в самой середине.
— Драться умеешь? — деловито спросили меня.