Поглаживая пуговки, мама красноречиво взглянула на дядю Сашу.
— Скинь и брось обратно в кучу, — коротко сказал он.
— Я свое какое-нибудь вложу, — просительно проговорила мама. Она положила руки дяде Саше на плечи и заглянула снизу вверх в глаза.
— Я больше повторять не собираюсь. Положь на место.
— Что за глупый принцип?
— Положи! — заорал дядя Саша. — Чтобы я, коммунист, из-за какой-то дрянной тряпки… совесть свою поганил! Положь и чтобы больше разговору не слышал я!
Катя, пятясь задом, нащупала ручку и, как ошпаренная, выскочила за дверь. Мама, обиженно всхлипывая, быстро сняла платье и бросила его в кучу.
Почистив электробритву, я засыпал в кофейник кофе, а сам пошел в ванную комнату. В Алма-Ате в водопроводе удивительная вода. Я не видел такой больше ни в одном городе. Она совершенно не пахнет хлором, прозрачна до голубизны, и холодна, как лед.
Выпив кофе с бутербродом, я закрыл чемодан, проверил, не забыл ли выключить газ, и вышел. До горагентства, откуда идет в аэропорт экспресс, от моего дома рукой подать. Мне надо пройти по Комсомольской, потом через центральный сквер подняться до улицы Кирова и через два квартала я на остановке экспресса.
Утренние прозрачно-голубые горы нависали над городом. Улицы были гулкими и пустынными. Редкие черные фигуры дворников маячили только в разных концах площади перед Домом правительства. На широких ступенях сверкали лужи. Воздух шелестел от бегущей в каменных арыках воды.
Я медленно шел через аллею. Под подошвами, как свежий снег, поскрипывал мокрый песок. С центрального цветника резко и сильно пахло последними розами.
На автобусной остановке стояло несколько человек. Лица у всех со сна были серые, усталые. Все молча смотрели на угол дома, из-за которого должен был появиться автобусик с изображенными на переднем стекле крупными буквами — «ЭКСПРЕСС».
— Вечно они опаздывают, — недовольно проговорил высокий мужчина в элегантной шляпе и с большим портфелем, на крышке которого блестела монограмма.
Никто его не поддержал. Каждый был углублен в свои мысли. Я смотрел на темные окна «Агентства» с грубо намалеванными на стеклах стюардессами. Тогда мы вместе брали билет на один и тот же самолет и никто вокруг не знал, что мы ВМЕСТЕ. Мы делали вид, что случайно встретились у кассы и нам от нечего делать просто приятно поболтать об общих знакомых.
…Какой я был тогда самоуверенный дурак! Я смотрел на нее, как на свою собственность, и думал, что вот стоит передо мной самая красивая женщина в университете, все на нее оглядываются, а она смотрит только на меня, потому что влюблена в меня, у нее есть муж и ребенок, а она любит меня, студента, и мне это в общем-то не так уж и важно, а просто интересно, захватывающе интересно, потому что начинается настоящий роман с красивой замужней женщиной…
— Наконец-то катит, — сказал владелец портфеля с монограммой.
Вывернувшийся из-за угла голубой автобусик лихо тормознул около нас. Все места были заняты.
— Безобразие, — пыхтел владелец портфеля, сгибаясь, чтобы пролезть в низкую дверь.
Завязалась легкая перебранка, которая возникает всегда, когда люди устали ждать, недоспали, озябли. Я поставил чемоданчик у выхода и сел на него, опустив ноги на нижнюю ступеньку. Получилось удобно.
«Экспресс» фыркнул и рванул с места. Замелькали знакомые улицы. На остановках дожидались автобуса первые пассажиры. Промелькнуло здание центрального универмага. Автобус повернул и помчался по пыльному, уже забитому автомашинами проспекту. Здесь даже на рассвете пахло бензиновой гарью.
Начались пригороды с черешневыми садами и стройными пирамидальными тополями у горизонта, где синели распаханные поля табаксовхоза. Я ездил туда в выходные дни к своему другу. И всегда проезжал мимо памятника погибшим…
Хотя война и шла где-то далеко, но все чаще и чаще она наведывалась в нашу глухую деревню. Мне навсегда врезались в душу дни, когда возле военкомата собирали мобилизованных. Они съезжались сюда со всего района: из близлежащих сел Осиновки и Евлашки, церкви которых, превращенные в склады, отчетливо виделись с нашего второго этажа; и из дальних деревушек со странными названиями Огнев-Майдан, Бер-Майдан, Семьяны, Белавка; и уже из совсем далеких заволжских поселений, которые прятались в дремучей тайге и назывались по-лесному — Сосновка, Калиновка, Разнежье.
Приезжали призывники на телегах, с семьями. Переулок вокруг военкомата в эти дни напоминал цыганский табор. Хрустели овсом лошади. На телегах сидели и плакали старухи и бабы. Мальчишки крутились под ногами. Отчаянно смеялись и орали частушки девки. Рвали мехи у двухрядок и гармоней «двадцать пять на двадцать пять» парни. Густо пахло конской сыромятной упряжью, самогоном, пирогами с калиной и картошкой, свежим, скошенным по дороге клевером.