Он остановился около нас и, протягивая маленькую белую руку дяде Саше, повелительно сказал.
— Паспохгт! Ваш паспохгт! Быстхго:
Дядя Саша послушно расстегнул карман и протянул ему свой паспорт:
— Кто он? Этот человек? С какого года? Женат ли?
Членистые ноги женщины-паука зашевелились. Она лениво повела глазами в нашу сторону и медленно проговорила:
— Старший лейтенант Киреев. С 1902 года рождения. Женат дважды…
— Ох ты черт! — восхищенно и испуганно выдохнул дядя Саша.
Маленький человек во фраке торжественно оглядел собравшихся. К нам проталкивались люди, заглядывали в паспорт и тоже, восторженно чертыхаясь, отходили.
После этого потрясающего аттракциона мы пошли покупать маме часы.
Дядя Саша долго молчал, потом повздыхал и сказал солидно:
— Нет, нехорошо это. Мистика какая-то. А человеку мозги затуманивать нельзя. Вредно…
И только горячий торг, выбор часов и долгий разговор с продавцом, с выкриками, с отходом в толпу и новыми возвращениями, битьем по рукам, взаимными обвинениями в невежестве и ничего непонимании в часовой технике, прослушивание хода, тщательный осмотр корпуса и браслета отвлекли дядю Сашу от женщины-паука и восстановили его душевное равновесие.
Я же не могу забыть этого бледного девичьего лица над паучьими лапами до сих пор…
— Молодой человек, вы что, заснули?
— Да, — ответил я, поднимаясь. — Уж очень было удобно сидеть…
Автобусик стоял перед новым, опять бетон, стекло, металл, зданием алмаатинского аэропорта, схожим с огромным океанским лайнером. Я вошел в холл и свернул налево. За небольшой стойкой две девушки регистрировали билеты пассажиров местных линий. Рядом возвышались весы. Девушки весело переговаривались и не обращали на меня никакого внимания.
— Доброе утро! — сказал я.
— Здравствуйте, — проговорила одна из девушек и, не оглядываясь, протянула мне руку. Я поймал ее и крепко пожал. Девушка покраснела и, гневно взглянув на меня, сказала:
— Мне не пожатие ваше нужно, а билет. Вы что, первый раз летите?
— Нет. Я не первый раз лечу и надеюсь — не последний.
Девушка покраснела еще больше. Она замигала и, чувствуя, что продолжает краснеть, сердито нахмурилась и, низко наклонившись над стойкой, быстро записала мое имя и фамилию в соответствующую графу.
— Вещи есть? — спросила она.
Я приподнял чемоданчик, поставил на весы.
— Это с собой, — сказала девушка. — Только привяжите ярлык.
— Все будет сделано, как вы хотите, — улыбнулся я.
Уходя, я перекинул чемоданчик с ярлыком через плечо и резко оглянулся. Девчонки смотрели мне вслед и что-то оживленно обсуждали.
«Ладно, — подумал я. — Давайте, веселитесь».
Перед газетным прилавком толпились люди. Впереди меня стоял знакомый владелец портфеля. Он нервно подкидывал на ладони медяки, потом громко сказал:
— Ну, и работает. Разве так медленно работают? Люди ждут, а она копошится…
— Успеете, — лениво ответила киоскерша. — Первый самолет улетает через сорок минут. Тише едешь, дальше будешь.
И тогда я вспомнил, как мы на лошадях спускались зимой санным путем по замерзшей Волге в Горький.
Было это перед новым годом. Дяде Саше пришел приказ о демобилизации. Из армии возвращались полковники и подполковники, которые выросли в войну и ничего, кроме войны, не знали. Им была нужна работа. И все те тыловики, кто занимал по военкоматам различные посты, вынуждены были уступить место.
Санная дорога, долгая дорога. Собираться начали за неделю: пересмотрели всю упряжь, розвальни оббили новой кошмой. Мама нажарила свинины, наварила вкрутую множество яиц, картошки, напекла из грубой муки толстых лепешек. В среду в шесть часов утра меня разбудили, сонного одели во множество одежек, сверху натянули нагольный полушубок, терпко пахнущий овчиной, и вывели на улицу.
— Градусов тридцать, никак не меньше, — вздохнул Кислям.
Меня усадили, прислонив к толстой спине Кисляма, укутали ноги сеном, подняли воротник. Сбоку уселся дядя Саша, а в ногах устроилась мама, такая же укутанная и неуклюжая, как все.
— Ну, как говорится, с богом, — сказал дядя Саша. Голос его подозрительно дрогнул. Мама тихонько плакала.
Поезд наш из трех саней медленно выехал со двора на середину пустынной улицы. Синели сугробы. Над крышами стояли прямые сиреневые столбы дыма. Через окна пробивались слабые желтые огоньки. Только в нашем доме окна были черными. Мы все дальше и дальше уезжали от военкомата, потом повернули в проулок. Промелькнули плетни из тонких жердей, темный кустарник. Я закрыл глаза, а когда открыл их — деревня наша лежала черными кубиками среди огромного белого поля. Кубики постепенно слились в темное пятно и уже нельзя было понять, деревня это или небольшая рощица раскинулась по косогору.