Это было мое первое расставание…
В самолете я не думаю ни о работе, ни о новой книге, которую я все еще не написал и вряд ли напишу. Я о многом думаю в самолете проще и суровее. Поэтому мне всегда хочется быть одному, без соседа, который обязательно будет пытаться завести с тобой беседу. Он поговорит о погоде, о стюардессе. Это в лучшем случае. В худшем он начнет рассказывать старые анекдоты или о том, какие у него замечательные знакомые женщины.
От старых журналистов я слышал, что иногда вот такие случайные встречи могут натолкнуть на отличный материал. Не знаю. Может быть. Но я всегда сажусь в хвост на самое последнее кресло, где сильнее укачивает. Но зато мне часто удается таким образом избежать попутчиков.
— Почему вы заняли такое плохое место? — спросила меня стюардесса.
— Мне нравится здесь, — довольно резко ответил я.
— Но самолет почти пуст, — мило улыбаясь, возразила стюардесса. — Вы можете выбрать более приличное место.
— Мне нравится здесь, — повторил я. Мне не хотелось обижать девушку, кажется, ее зовут Люся. Да, правильно, Людмила. Так она представилась в начале рейса.
Я посмотрел ей вслед, как она, стройная, затянутая в свою голубую форму, идет в нос самолета. Девушка почувствовала мой взгляд, оглянулась и кивнула мне. Я закурил и стал смотреть на круг иллюминатора. О детстве больше не думалось. Я прикидывал, что бы вспомнить мне сейчас, о чем бы помечтать, но ничего не получалось. Мечтать стало вообще очень трудно. Я просто разучился. Я посмотрел в проход между креслами и увидел, как ко мне движется стюардесса с пачкой журналов.
«Этого еще не хватало», — подумал я.
Стюардесса остановилась около моего кресла, улыбаясь сказала:
— Я вижу, у вас бессонница. В самолетах это нередкое явление. Многие плохо переносят полеты…
— Это, конечно, ужасно. Но вы зря принесли мне журналы. Я не люблю читать в полете…
— И даже свои рассказы? — улыбнулась стюардесса.
Я растерялся, подумал, что все-таки она втянула меня в разговор, и разозлился. Девушка ждала ответа. Не дождавшись его, она засунула всю пачку журналов в карман, предназначенный для вешалки, и опустилась рядом в свободное кресло.
— Вас не удивило, что я вас знаю? — спросила она.
— Удивило.
— Я видела вас по телевизору. Вы рассказывали о поездке на Мангышлак.
— Я никогда не был на Мангышлаке.
— Я запомнила вас, потому что мне несколько раз самой пришлось летать туда в экипаже.
— Приятная прогулка, — сказал я. — Туда и обратно.
— Приятная, — засмеялась Люда. — Не дай больше бог получить туда наряд. Каторга, а не рейс.
— В Сочи летать, конечно, приятнее.
— Конечно, приятнее! Но больше всего я люблю рейсы в Ленинград…
— И в Москву, — подсказал я.
— В Москву уже нет. Раньше я любила летать в Москву больше, чем в любое другое место. Теперь уже нет.
— Романтическая история?
— Между прочим, если вам не лень, прочитайте мое сочинение. Я написала рассказ. Мне давно хотелось показать его кому-нибудь из людей знающих, но все как-то руки не доходили. А уж если на откровенность, то просто я стеснялась. Рассказ написан так, для себя. Но если вас это не затруднит, прочтите… Может быть, тогда заснете…
— Несите свой рассказ, — сказал я. В конце концов просто невежливо все время говорить женщине «нет».
Через несколько минут Людмила принесла толстую тетрадь в дерматиновом переплете. Обычно в такие тетради студенты записывают свои лекции. Тетрадь на сгибах потерлась.
— Обещайте, — сказала она. — Обещайте мне, что будет все что угодно, только не смех. Смеяться не надо.
— Ладно. Смеха не будет.
Она протянула мне тетрадь и как-то по-новому посмотрела мне в лицо, как будто между нами протянулась невидимая ниточка, делающая нас сообщниками, людьми, близкими друг другу. Я быстро пролистал тетрадь. На первой странице крупно было выведено и подкрашено красным карандашом: «Здравствуйте, стюардесса! Прощайте, стюардесса!»
Где-то в середине я прочитал строчку:
«Наташа сказала:
— Бросьте мне ваши фигли-мигли. Не надо врать! Только не надо врать. Просто не надо врать!»
— Фигли-мигли это, конечно, находка, — лениво проговорил я.
— Ну и что? — спросила Людмила. — Я никому не подражаю. Я ищу свой стиль.
— Ищите, ищите, — сказал я. — А Наташа — это, конечно, вы?