— Может быть, и я, — уклонилась от прямого ответа Людмила. — А может быть, и не я. Подобных историй много в жизни. На каждом шагу. Да вы лучше сначала прочитайте, а потом обсуждайте…
«Здравствуйте, стюардесса! Прощайте, стюардесса! — прочитал я. — Как мы все привыкли к этим словам. И Наташа тоже уже почти не реагировала на них. Иногда она ловила себя на том, что, стоя у трапа перед самолетом, улыбается. В душе она совсем не улыбалась, но губы ее улыбались, и она знала это, белые зубы влажно блестели на солнце.
Привычка — великое дело. Человек может привыкнуть ко всему. Или почти ко всему. Шахтеры, например, привыкают работать под землей. Лица актеров привыкают к гриму. Руки шофера привыкают к баранке. Пальцы хирурга привыкают к току крови.
Наташа привыкла к тому, что, входя в самолет, люди улыбаются ей, говорят „здравствуй“, а уходя тоже улыбаются, хотя уже торопливо и уже совсем равнодушно и небрежно бросают „до свидания“, а чаще „прощайте, стюардесса“. Тот отрезок жизни, который им было суждено провести вместе, прошел, и они равнодушно прощаются с ней, чтобы больше никогда не увидеться и забыть. И Наташа тоже привыкла к этому. Сначала она задумывалась над людскими судьбами, ей нравились и не нравились лица пассажиров. К одним она чувствовала невольную симпатию, к другим — отвращение. Ей даже нравилось придумывать некоторым из них биографии. Но это было только в первый год работы.
Постепенно Наташа привыкла ко всему и работала быстро, вежливо и равнодушно.
Правда, к ней частенько приставали мужчины со всякими предложениями. Многие были настойчивы и назначали ей свидания, а иногда даже успевали объясниться в любви. И сначала это нравилось ей, а потом осточертело. Она уже по одному тому, как мужчина смотрел на нее, когда она разносила лимонад, могла сказать, будет он к ней приставать или не будет. Девяносто процентов из них даже разговор начинали с одинаковых слов. Как ей опротивели торопливые комплименты, сказанные просто так, по привычке. Просто потому, что Наташа была красивой девушкой, с высокой грудью, крутыми бедрами, крепко обтянутыми голубой форменной юбкой. Она заметила, что это первое, что бросается ее пассажирам в глаза. Иногда ее корежило от липких взглядов. Но постепенно она привыкла и к этому.
Здравствуйте, стюардесса!
Прощайте, стюардесса!
Несколько раз она соглашалась на свидания. Записывала номера телефона и звонила в свободные дни.
Но на земле все было почти так же, как и в небе. Почему-то большинство мужчин, а на земле они уже не были пассажирами, они становились мужчинами, всегда торопились. Они везли ее в ресторан и в кафе, угощали шампанским. Потом пытались лапать в такси. Они считали, что со стюардессой не надо долго разговаривать. Разница между ними была только в одном: более нахальные и менее нахальные. Ей казалось, что она так и не полюбит никого.
Через три года работы, когда она заочно окончила институт иностранных языков, ее уже больше не стали ставить на внутриреспубликанские рейсы. Теперь она летала в Москву, в Ленинград, в Сочи. Ходили слухи в управлении, что несколько человек переведут в Москву, в аэропорт Домодедово и поставят на международные рейсы. И никто не сомневался в том, что первой в этот список впишут Наташу Кисанову. Меньше всех сомневалась в этом сама Наташа».
— В конце вы объясните, почему же вас перевели опять на внутриреспубликанские рейсы? — спросил я, закрывая тетрадь и придерживая ее на недочитанной странице большим пальцем.
— Вы всегда так держите книгу? — спросила Людмила вместо ответа. — У меня знакомый есть, он тоже так всегда держал книгу.
— Почему держал? Он умер?
— Наверное, — ответила Людмила. — Даже наверняка. А вообще-то он вполне здоров.
— О загадочная женская натура! — сказал я и мне стало стыдно, потому что это было очень глупо. Я открыл тетрадь и начал читать дальше.
«Одно время Наташа совсем почувствовала себя в управлении человеком временным. Но недаром говорят: человек предполагает, а судьба располагает…
Он не поздоровался с ней, как все пассажиры. Наташа, может быть, и не заметила бы его, но на нем была такая яркая мохеровая кофта, что Наташа даже присвистнула. Она давно уже мечтала о такой кофте. А у мужчины на кофте прожженные дырки. „Неряха“, — подумала Наташа и взглянула ему в лицо.
Вначале оно показалось ей обыкновенным и непримечательным. Большой, с чуть заметной горбинкой, нос. Серые, насмешливые глаза. Верхняя губа рассечена шрамом».
— Знакомый портрет, — сказал я. — Кого-то мне это напоминает…
— Значит, удалось написать так, как надо, — ответила Людмила. — Вы, наверное, не успеете прочитать эту тетрадку до конца. Возьмите ее с собой.