Я вдруг вспомнил, что в деревне мы любили собирать разноцветные стекляшки, менялись ими, старались собрать как можно больше…
Однажды весной я набегался с мальчишками по первой лужайке босиком и, простудившись, заболел. Лечил меня старинный друг дяди Саши, самый известный врач в районе, Иван Андреевич Крылов. Он казался мне необыкновенным человеком. Снимая высокую каракулевую папаху и потирая холодные с улицы руки, чуть улыбаясь, Иван Андреевич спрашивал:
— Ну-с, как дела, молодой человек?
Он спрашивал это всякий раз и всякий раз было почему-то приятно это слушать. Иван Андреевич был «последним из могикан» старой провинциальной интеллигенции. Меня больше всего поражало в нем, что ежедневно после обеда Иван Андреевич спал два часа. Ничто не могло его отучить от этой привычки. Для деревенских жителей это выглядело загадочно.
Иван Андреевич был страстным любителем приключенческой литературы. Кабинет его был завален книгами и журналами. На стене висел барометр в футляре черного дерева. В комнате всегда было полутемно, пахло мятными каплями и чем-то неуловимо приятным и чистым, что всегда говорит о присутствии в доме врача.
Как-то я принес Ивану Андреевичу взятую у него книгу.
— Понравилось? — спросил он меня.
— Да, не очень, — ответил я. — Скучная какая-то.
— А вот тут вы, молодой человек, и не правы. Никогда не суди так о книгах. Для тебя она может быть и скучная, а для меня интересна. Книгу судить надо, как человека. Она тоже живет и… умирает… К сожалению… Но есть книги и бессмертные…
Несколько дней спустя ранним утром меня разбудил резкий стук в парадную дверь:
— Эй! Люди! Просыпайся! Ляксандра Ляксеич! Шабры!
Я выглянул в окно и увидел Катю Гусельникову. Она подпрыгивала на месте от нетерпения и только в окне показалось мамино лицо, закричала во весь голос:
— Победа! Победа! Кончилась война! Председатель райисполкома Евдокимов на площади пьяный стоит, плачет!
Конец войны ознаменовался в жизни дяди Саши многими событиями. Конечно, эти события коснулись и нас с мамой. Начались разговоры о том, что дядю Сашу скоро демобилизуют.
Из Германии возвращались солдаты. Как-то мама вместе с дядей Сашей уехала в Горький, а меня на эти дни оставили Гусельниковым. Кислям целые дни ходил пьяный. Его приглашали на все вечеринки, посвященные возвращениям. Катя считала дни, ждала мужа Федора. Он писал, что ждет демобилизации со дня на день.
В этот вечер мне постелили на полу на старом мягком тулупе, который тонко и пронзительно пах овечьим стадом, дорогой, морозом.
— Ну, Валька, скажи, когда дядя Федя вернется? — спросила Катя.
Мне хотелось спать. Я набегался днем на улице и поэтому ответил не думая, что дядя Федя приедет завтра.
Катя недоверчиво засмеялась.
Утром меня разбудил яркий свет. Обычно лампу зажигали только по вечерам, экономили керосин, но сегодня ее зажгли утром. Я скинул с себя одеяло и на лавке увидел незнакомого человека. Он внимательно смотрел на меня и в то же время ловкими быстрыми движениями наматывал на ногу белую портянку.
— Привет, гвардия, — негромко сказал он.
Из сеней в комнату вбежала Катя. Она вся была какая-то растрепанная, красная, счастливая. Горящими губами она поцеловала меня в глаз, засмеялась, потискала и громко закричала:
— Это он нагадал, колдун пузатый! Это он!
Гусельниковы, дождавшись возвращения из Горького мамы и дяди Саши, устроили гулянку. Здесь я впервые услышал, как поют в нашей деревне и уже после этого всегда ходил слушать песни. Они были странные, очень старинные, с каким-то дико-протяжным и сложным звучанием. Певцы исполняли их без аккомпанемента, хотя советские песни и частушки обязательно пелись под гармонь или аккордеон. Но старинные баллады обычно про разбойников, про похищенных девиц, про то, как встретил купца в темном лесу лихой молодец, пелись безо всякой музыки. Только в этих песнях, в названиях улиц да маленьких деревень остались отголоски старой истории здешних мест.
Слободы, например, назывались у нас Стрелецкая, Ямская, Волчиха, Лихая. Внизу за крутогорьем, около самого леса, притулилась крошечная деревушка со страшноватым названием «Не вешай ухо». Когда-то мимо проходил ямщицкий тракт. Минуя дикое место, лихие ямщики крестились, покрепче брались за сыромятные вожжи и говорили седокам: «Ну, барин, тут не вешай ухо!» — так и пошло название, дожив до наших дней.
Петь гости начинали не сразу. Знаменитый бас — грузчик из райпотребсоюза Иван Бирин обычно выпивал стакан водки, причем хмель не появлялся у него ни в одном глазу, смотрел на отца и сына Коровиных, которые сидели в уголке молчаливые, усатые, похожие друг на друга, и спрашивал: