— Ну, я басом, а вы дискантом, что ли?
Коровины молча вставали и садились за специально приготовленный стол — обязательно квадратный. Третью сторону занимал Иван, а по четвертую устраивался певец послабее. Точно посередине стола ставили керосиновую лампу. На комнату, до этого полную пьяного шума, хохота и разговоров, опускалась тишина. Она длилась какую-то секунду, и вдруг низкий звук прорезал ее. Петь мужики начинали сразу все четверо и пели так, что фитиль в лампе не колыхался ни в одну сторону, горел ровно и спокойно.
Я прижимался к дяди Сашиным коленям, думал, что все так и было на самом деле — темный лес и белая от луны дорога, и тускло сверкающий вороненый ствол пистолета в руках лихого молодца, и как старый, но смелый купец выскакивает из кареты и, схватив саблю, бросается на разбойника. И завязался бой кровавый в тени березы на песке. Молодой разбойник, конечно, убивал купца и, достав у него золотые часы, по монограмме узнавал, что это был его родной отец. Кончалась песня печально. Разбойник на отцовских лошадях уезжал в город и отдавал себя в руки закона.
Участвовали в пении и женщины. Но они за стол не садились. А подпевали из своего угла пронзительными, печальными голосами, полными такой горечи и силы, что у меня, да и у всех сидящих, мурашки пробегали по спине и навертывались на глаза слезы.
Дядя Саша был начисто лишен слуха, петь не умел и знал только две бессмысленные строчки, которые иногда вдруг выкрикивал диким голосом: «Эх, огурчики да помидорчики посеял я на берегу…» Но слушать певцов любил. Он становился при этом необычно серьезным, облокотившись на спинку стула и чуть наклонив голову, слушал, слушал…
Я заметил, что, когда мне плохо, когда я растерян и не знаю, что делать дальше, я всегда возвращаюсь в детство под теплую ладонь дяди Саши, подсознательно сверяя свое поведение, свои поступки с его жизнью.
Душно. Рубашка неприятно липла к спине.
В конце салона появилась Людмила. Она сняла форменную тужурку и была сейчас в белой прозрачной кофточке. Я сразу же поднял руку и непроизвольно сделал глотательное движение.
Улыбнувшись, Людмила кивнула и исчезла в рабочем салоне.
«А на Суре сейчас сенокос начинается, — подумал я. — В луга народ двинул. Веселые все…»
Подошла Людмила с голубым пластмассовым подносом в руках. На нем стояли пузатые стаканчики с минеральной водой. На стенках серебрились прозрачные пузырики газа. От одного вида воды стало прохладнее.
Я взял стаканчик и быстро выпил минералку. Как будто маленькие коготки поцарапали небо.
— У вас такое лицо, словно вы все время стараетесь что-то вспомнить и не можете, — сказала Людмила. Она внимательно наблюдала за мной с того самого момента, когда я пожал ее протянутую руку. И вот теперь заметила, что со мной происходит непонятное…
… В Москве наши пути расходились. Дальше Ена отправлялась поездом в Пензу к матери, собиралась оставить там на десять дней дочь. Я летел в Горький. Мы условились с Еной заранее. Она говорит матери, что едет к университетской подруге. Я дома говорю, что проездом заскочит ко мне однокурсница.
Я знал, что дядя Саша все поймет, а за маму побаивался. Но желание провести с Еной наедине несколько дней в деревне, где ее никто не знал и никто никогда не узнает ни о чем, ни от кого не скрываться и никому не лгать, победило мои сомнения.
… — Я, когда соберусь, дам тебе телеграмму, — сказала Ена. — И ты обязательно встретишь меня? Ладно?
— Ладно, — сказал я. — До деревни мы поплывем пароходом.
Тогда я ее еще не любил, не знал, какой я человек, и поэтому мне казалось, что меня ничто не остановит.
В очередь для регистрации билетов Ена стала за мной. Она не поздоровалась, только чуть сморщила брови, и дрогнули у нее уголки крупных губ. Рядом с Еной стояла свекровь. Она держала за руку маленькую задумчивую девчушку.
Я взглянул на высохшее коричневое лицо старой женщины. Мы встретились взглядами. Мне показалось, что она все про меня знает и ненавидит меня за то, что я отбил у ее сына жену. Стало не по себе. Все время казалось, что старуха смотрит мне в затылок холодно, жестко и презрительно. Я не выдержал и резко оглянулся. Старуха, наклонившись к девчушке, поправляла на ней кружевной воротничок.