Помощник капитана наклонялся к медной трубке, что-то говорил в нее. Между просмоленным бортом дебаркадера и белым пароходным бортом ширилась взбитая до белой пены плицами колес полоска воды. «Рылеев» делал плавный круг, разворачиваясь против течения, и гудел последний прощальный раз.
По ночам я просыпался от удара парохода о дебаркадер. Кто-то кричал. Свистел пар. По сходням топали грузчики. Раздавался странный, волнующий в ночи смех. Пиликала гармонь. Необычайное чувство охватывало меня. Я вставал с койки, выходил на палубу и всякий раз видел там дядю Сашу.
Дядя Саша молча обнимал меня за плечи. Мы долго смотрели, как внизу заканчивают работу грузчики и матросы. «Рылеев» коротко гудел и отходил в ночь. Дебаркадер постепенно истаивал желтыми огоньками в сырой ночи.
— Вот так взять да бросить все, — сказал однажды дядя Саша, — и плыть, плыть…
Внизу, под окнами гостиницы, остановилось такси. Резко хлопнула дверца. Кто-то громко засмеялся. Солнце зашло. Вечерняя заря багряными полосами расцветила горизонт. Окна домов налились вишневым соком, как крылья фламинго.
Я спустился в холл и купил свежих газет. Потом прошел в крошечное кафе и заказал яичницу и кофе.
— Погорячее нет? — спросил я официантку.
Она не отвечая смотрела на меня. Лицо у нее было равнодушное и ленивое. Боюсь таких лиц. Они наводят на меня тоску. Такие лица, как стены домов без окон, пугают и настораживают. Почему?
Я вышел на вечернюю улицу. Я знал, что до Ены теперь совсем недалеко. Надо было сесть на автобус или взять такси и через два с половиной часа я мог ее увидеть. И тут я неожиданно подумал, что видеть-то мне ее и не надо. Зачем? Разве можно вернуть то, что уже прошло, что прошло потому, что этого хотел я сам. Она поняла в наш последний вечер, что я испугался, струсил…
Теперь я знал, что любовь не терпит никаких компромиссов. Это абсолютная истина. Но каждый приходит к этой истине своим путем. Истину эту нельзя передать от родителей к детям, нельзя рассказать на уроке в школе, невозможно вычитать в книге. Ее познаешь сам и, может быть, это самые горькие минуты в жизни.
Первые дни, когда я познакомился с Еной, я считал, что то, что у нас с ней происходит, просто легкий роман или, как говорили раньше, интрижка. Где-то в глубине своей души я оставался спокойным, сохраняя маленький мостик для отступления, для ухода в безопасность. Это делало меня самоуверенным и слепым. А потом, когда меня прихватило по-настоящему, и я мчался в час ночи по темной дороге из деревни в Горький, все время чувствуя, что в кармане у меня лежит телеграмма от Ены, я был уже не в состоянии думать об отступлении.
В то лето в Тынце я встретил школьного друга Славку Котова. За прошедшие годы он почти не изменился. Был все такой же белобрысый, с маленьким курносым носом, который делал его лицо задиристым, но незначительным. По неясной для нас причине Славка посматривал на всех свысока, И в этот раз он пришел ко мне по страшной жаре в галстуке, волосики на его голове были тщательно причесаны на косой пробор. Он был очень поражен и, по-моему, даже расстроен, увидев, что я босой и в рваных дядисашиных галифе. Почти уверен, что Славка даже засомневался, что я учусь в университете на журналиста.
В старой беседке мы выпили с ним по стакану водки. Здесь было прохладно. Беседку закрывали от солнца кусты испирии и сирени.
— А я уже стал журналистом, — солидно сказал Славка. — В районке бабахаю. Мы литрабы, нам литра бы…
Мы засмеялись, посмотрели друг на друга и опять засмеялись. Он небрежно стащил с шеи синий, с искрой галстук и сунул его в карман.
— Ну его к хренам, эту собачью радость. Я думал, ты пижоном стал… А так ну его, — сказал Славка. Он сбросил узконосые ботинки, облегченно пошевелил пальцами. Пошарил в миске и, вытащив помидор, сказал:
— А я, старик, чуть было не оженился… История мрачная, но в назидание потомкам могу рассказать…
Щеки и носик его налились малиновым цветом. Голубые холодные глазки посветлели и подобрели.
— А помнишь, старик, как мы на пасху дрались?..
— Ну, — сказал я. — Тогда тебе нос свернули.
— Все равно я его догнал. Ну и лихо тогда я ему всыпал.
— Валька! — закричала из кухни мама. — Тебе тут телеграмма. Я расписалась…
Все как будто перевернулось перед моими глазами. Лицо Славки увеличилось, приблизилось, потом отодвинулось в сторону. Я вскочил и побежал, шлепая босыми пятками по половицам сеней, в кухню.
«Выехала. Завтра встречай поезд 47 Горький. Ена».
Последний автобус уходил из деревни в Горький в пять вечера, а сейчас уже шел седьмой час. Мама и дядя Саша молча смотрели на меня. В окне появилась веселая физиономия Славки.