— Володик, прекрати!
Несколько дней назад они получили похоронную на сына, мужа и отца. В тот вечер старуха, до этого обычно молчаливая, неожиданно за чаем, круто заваренным шиповником, сказала:
— Мой сын был замечательным человеком. Он был поэт. Все читали его стихи. Он был замечательный поэт. Теперь его убили варвары.
— Перестаньте, мама, — тихо попросила женщина. — Не надо…
— Мой сын был замечательным и добрым человеком. Он был таким добрым, что я его иногда ругала за доброту. А в письме он писал: «Мама, моя главная мечта убить побольше этих зверей». А теперь убили его самого… Я верила в бога… Я верила в святую троицу… Но теперь я не знаю, нужно ли кому, чтобы я верила в господа нашего… Где он, бог?!
— Там в углу, — Володик показал пальцем на темные лики, перед которыми синим огоньком теплилась лампадка.
— Там бога нет, — строго сказала старуха. — Там только лики. Бог должен быть в нас. Это — доброта. Но его сейчас нет…
Доля поставила на стол чашку и ушла в спаленку. Она смотрела в темноту. За стеной порывами шуршал по бревнам снег. «Который день метет, — подумала она. — Метет и метет». Она с ужасом думала, что в одно прекрасное время вот такую же похоронку могут принести и родителям Герки. А ей даже не принесут и похоронки. Потому что кто она ему? Перестань так думать, перестань. Я его жена. Я люблю и жду и вот только поэтому он до сих пор жив и пишет мне письма. Тяжелый сон наваливался на ее веки, но Доле казалось, что она все еще лежит с широко открытыми глазами. В шорохе снега слышались ей ласковые нежные слова, потом наплыла откуда-то музыка и спросил Долю кто-то неведомый: «Почему не пела давно?» — «Какие песни? — удивилась Доля. — До песен ли сейчас».
— Тетя Доля, — услышала она голос Володика. — Вы не спите?
— Нет.
— Тетя Доля, вы можете мне принести еще кусочек жмыха? Вот мне мама раньше пряники покупала, когда я был маленький совсем и был жив папа. Но жмых намного вкуснее пряников. Пряник — раз и съел, а жмых жуешь, жуешь… На целый день хватает.
— Принесу, — сказала Доля. — А то пойдем завтра со мной на ферму и ешь там, сколько хочешь.
— Морозно очень, а у меня валеночек хороших нет, — ответил Володик. — Вот когда тепло будет, я вам на ферме буду помогать и жмыху буду есть сколько захочу… А когда я на печке засыпаю, все время кто-то скребется. Мама говорит, что это мыши, а Аннушка говорит, что это домовой.
— Домовой, конечно, — улыбнулась Доля. — Он такой маленький-маленький и добрый, а борода у него длинная и белая, а ест он горох и все, что в подполе оставляют на зиму, и бережет все от кротов да мышей.
— А по-нашему говорить он умеет? — спросил Володик.
— Обязательно. Вот ты услышишь, как он скребется, и спроси у него, что хочешь, а еще спроси, когда мой жених с войны вернется. Ладно?
— Ладно.
— Ну, иди спи…
На следующий вечер Володик подошел к Доле и с заговорщическим видом поманил ее за собой. В спальне он притянул ее голову к себе и, дыша в ухо, быстро зашептал:
— Доля, Доля, он сказал…
— Кто сказал? Что?
— Ну, домовой… Он как стал скребстись в стенку, а я его тихонько, чтобы мама не проснулась, и спрашиваю: «Когда мороз кончится? Когда Долин жених приедет?» Он про мороз ничего не ответил, а про жениха сказал — завтра…
Доля засмеялась, погладила крутой, коротко стриженный мальчишеский затылок.
— Не верите? — обиделся Володик. — Я спросил, а он сказал…
— Верю. Только когда оно, это завтра будет…
— Завтра будет завтра, — твердо проговорил Володик.
Да, когда оно наступит это завтра. Никто не знал, но что-то словно случилось с Долей. Она смеялась над собой, но волнение и предчувствие необычного долго не давало ей заснуть. Она проснулась, как всегда, когда еще было совсем темно, но Аннушка уже возилась на кухне, стукала ухватами, шаркала тяжелыми чугунами по полу. Еле слышно гудел самовар. Доля умылась холодной водой, быстро причесала волосы и, накинув на плечи старенький полушубок, выскочила во двор, чтобы кинуть сена корове.
В хлеву пахло навозом, сухим клевером, снегом. Доля быстро подгребла к выходу навоз, скинула с сушил охапку сена и выскочила во двор. Снег теперь казался фиолетовым, а стены избы черными. И от этой черноты вдруг отделилась фигура в солдатской шинели и серой шапке-ушанке. Еще не разглядев лица, Доля качнулась назад и закричала:
— Гера-а!
— Извините, — сказал солдат. — Меня звать Петр. Еще раз прошу извинить. Я не Георгий.
— Но, может быть, вы привезли письмо? — спросила Доля с такой надеждой в голосе, что военный смутился.