Придвинув колени к груди и обхватив их тонкими мускулистыми руками. Замков, помаргивая, смотрел, как из-за острова вылезает тупорылый черный буксир с большими колесами. На футляре, в котором крутились колеса, белыми буквами было написано «Ермак».
— Ена часто говорила мне, что хорошо знала тебя… У меня понимаешь как получилось. Приходит она в редакцию к нам. Зачем-то в город приехала, ну, увидела меня и бросилась ко мне. Олег! Привет! Как будто я ее тысячу лет знал… А я и видел ее только два раза у вас на вечерах в университете… Все в редакции на нее глаза выкатили. Знаешь же наших областных аскетов…
Я повернулся на спину и стал смотреть в ослепительно синее небо. «Только не это, — торопливо подумал я. — Только не это!..»
В среду Ена снова пришла в мою каморку. Это был день последнего экзамена весенней сессии, я лежал на кровати, уткнувшись в газету.
— Вы всегда верны слову? — спросил я.
— Это мой принцип, — улыбнулась Ена.
На ней был легкий сарафан, весь в синих горохах. Плечи и руки Ены были темно-коричневого цвета. Я удивился, где она успела так загореть. Я был слегка пьян, поэтому обычное смущение, овладевавшее мной всякий раз при виде малознакомой женщины, исчезло. Я казался сам себе чрезвычайно остроумным человеком.
— Каким кремом пользовалась? — спросил я, кивая на ее плечи. — Не иначе заграничным патентованным?…
— Чепуха! Просто каждый день лазила на крышу своего дома. Правда, загар мне идет?
— Я думаю, вам все идет.
Ена быстро вскинула голову и в упор посмотрела на меня. Уголки накрашенных губ тронула легкая улыбка.
Наверное, тут-то все и началось. Я почувствовал, что какая-то еле уловимая ниточка протянулась между нами, и понял, что от того, окрепнет она или оборвется, будет зависеть многое в моей жизни…
Она не торопилась уходить. Медлила и, не зная, что делать, подошла к полке с книгами. Протянула было руку к синему томику Грина, резко отдернула и, повернувшись на каблуках, медленно сказала:
— А знаете, Валя, мне не хочется уходить отсюда… Правда, странно?
— Откуда мне знать, — сказал я.
Мимо нас с Замковым скользнула стайка мальчишек. Ноги у них были в засохшей грязи. Они несли удочки и куканы с сонными маленькими пескарями.
— На что ловили? — спросил я.
— На приговоры! — крикнул один из мальчишек. Они засмеялись.
Странное чувство овладело мной. Я и хотел и боялся услышать рассказ Замкова. Мне казалось, что это подло, сидеть тут и трепаться о Ене. Я давно убедил себя, что все эти многочисленные истории о ней мне безразличны. «Не буду я спрашивать его ни о чем, — думал я. — Может, поймет и заткнется к чертовой бабушке».
— Самое смешное, старик, во всей этой истории, — сморщившись, проговорил Замков, — что я, — он встал и попрыгал на одной ноге, выливая из уха воду, — влюбился нее, как последний пацанишка. Представляешь себе хохму? Замков влюбился?!
— Действительно смешно, — сказал я.
Замков выдержал многозначительную паузу для того, наверное, чтобы я припомнил все его победы, и добавил:
— Влюбился так, что чуть с женой не развелся.
Замков начал рассказывать, как он ушел с Еной в тот день из редакции, как долго они бродили по улицам. Ена болтала без умолку. Она говорила так много, что Замков почти не запомнил ничего из того, что она говорила. В памяти осталось только то, что Ена несколько раз назвала мое имя.
— Слушай, — предложил ей Замков. — А не зайти ли нам в кафе? Может, кофе выпьем?
— Я ставлю шампанское, — засмеялась Ена.
— Лучше я, — проговорил Замков.
Длинный зал с одной стороны заставили столиками, другую отвели для танцев. Не успели они допить бутылку шампанского, как к ним подсела корректорша из газеты.
— И знаешь, старина, что она потом болтала в редакции? — спросил Замков, приподнимаясь на локтях. — Какая прекрасная любовница у Замкова. Квартира. Жена и прекрасная любовница. Что ему не жить! — Замков сложил губы бантиком, передразнивая корректоршу. — А ведь она, старик, не ошиблась. Ена действительно в тот вечер стала моей любовницей…
Я зажмурился. Солнце, пробивая тонкую кожу век, окрашивало мир алым…
— Послушай, Горшков, — сказала она мне и положила на затылок теплую руку. — Послушай, Горшков, хочешь знать бабьи печали?
Я сидел на кровати ссутулившись, пропустив руки между колен, и смотрел, как по полу, суетясь мохнатыми лапками, полз ночной жук. Минуту назад он влетел через открытое окно. Крылья его сгорели у электрической лампочки. Жук полз, натыкаясь на окурки. Зачем говорить о печальном, когда мы можем быть счастливыми?