— Ты говоришь, что я пошляк, а я любил ее и сейчас люблю, но ты не знаешь, сколько силы воли мне понадобилось, чтобы…
— …победить пагубную страсть, — перебил я его.
— Может быть, пагубную, — задумчиво проговорил Замков.
От воды тянуло прохладой, но купаться не хотелось.
— Ты зачем пожаловал-то? — спросил Замков.
— Да письмо разбирать. Братья схватились смертным боем из-за ста квадратных метров землицы…
— Землица, — протянул Замков. — Тут еще полно кержаков живет… Но я тебе вот что могу предложить: поедем-ка, друг, со мной в Зеленогорск. Там живут парни, которые коллекционируют пейзажи не на полотне, а настоящие пейзажи. Я хочу сходить с ними дня на два в горы… Посмотреть пейзажи из их коллекции…
Я представил себе горы, заросшие огромными пихтачами, прозрачные речки, синие дали, черные столбы горелых деревьев. Давно я уже не вылезал из города. Мне страстно захотелось посидеть вечером у костра, подышать запахом похлебки, почувствовать, как обжигает губы жестяная кружка со смородиновым чаем.
— Договорились, — сказал я.
— Эй, — услышали мы окрик. — Орлы!
С высокого берега к нам сбегал высокий, до чрезвычайности худой и нескладный человек.
— Я вас целый день ищу по всему городищу, а вы, оказывается, купаетесь, псы, — весело говорил он, пришлепывая толстыми губами и оглядывая нас маленькими юркими глазками. Это был наш общий знакомый, оператор со студии телевидения Яков Райзман, человек необыкновенно талантливый и такой же необыкновенно несобраный, все время чем-то восторгающийся и пришлепывающий от удовольствия губами. Воткнув худые ягодицы в песок рядом с нами, Яков снял рваные и кое-как починенные медной проволокой джинсы, рубашку и захлопнул большие выпуклые глаза.
— Спасаться надо, — сказал Замков.
— Почему? — спросил я.
— Напьемся мы с ним до ужасного положения…
— А вы и одни напьетесь, — подал голос Яков.
— А Ена в Зеленогорске? — спросил я.
— Да. Но давно что-то мне не писала, — ответил Замков.
— Потому что умница, — сказал Яков. — Такому как ты, хлюпику, писать вообще не стоит…
Мне Ена не прислала ни одного письма, ни одной открытки. Первое время я регулярно писал ей, к каждому празднику посылал открытки, но она мне ни разу не ответила. Я тоже перестал писать. Тогда мне казалось, что я был прав. Но почему, почему прав? Сейчас я хотел разобраться во всем спокойно, вскрыть воспоминаниями, как скальпелем, свое сердце и посмотреть в самую его глубину — что там?
Сам я люблю писать в газету очерки о людях действия, о людях, которые знают цену слову «надо» и которые больше действуют, чем мудрствуют лукаво. Они идут, сжав обветренные, обмороженные, запекшиеся губы, через бури, туманы и морозы и говорят слово — «надо». Я восхищался такими людьми и сам хотел быть таким. И я писал о таких в первой своей книге. Я не переменил о них своего мнения, просто понял, что человек кроме слова «надо» должен знать и еще несколько не менее важных слов. «Поимевши не храним, потерявши плачем», — говорила тетя Таня из Тынца. И сейчас я был точно в таком же положении. Я плакал, но никто не видел моих слез.
Над островом дрожало прозрачное марево. От этого остров казался нереальным и далеким. Опять прошел черный буксир, шлепая по воде плицами, угрожающе дымя высокой трубой. Я давно уже не видел таких старинных буксиров. На Волге их почти не осталось, а тогда, когда я там жил, их было очень много.
В июле, на второе лето после войны, с Дальнего Востока вернулся мой родной отец. Он поселился в Горьком и решил встретиться с мамой, чтобы обсудить с ней дальнейшую жизнь.
В это время я жил в сорока километрах от Тынца у маминой родственницы тети Нади в небольшом селе. По преданию, основал его Юрий Долгорукий на несколько лет раньше самой Москвы. Название села было странным — Курмыш. Говорили, что в достославные времена городок, стоящий на стыке Мордовии, Чувашии и России, сильно торговал хлебом. Какой-то купец, приехав на торг в первый раз, удивился всему и сказал:
— Ну, и город — одни куры да мыши…
Рассказывала мне эту легенду тетя Надя. Она жила в пустом доме, похожем, если смотреть сверху с огромной старой липы, на букву «Г». Когда-то за домом рос яблоневый сад. Но в войну деревья померзли. Остались только густые неухоженные кусты малины, смородины и круглая, обложенная кирпичами клумба. На ней весной цвели пионы. В дальнем конце сада около бани высилась сосна-великанша. Говорили, что под корнями сосны спрятан клад. Следствием сплетни было множество ям, нарытых около нашей бани. Одна из них выкопана моими собственными руками. Я тоже верил в романтическую сказку о кладе. Но это была только сказка. История же жизни тети Нади была правдива и драматична.