Я видел в старом альбоме желтую плотную карточку. На ней тетя Надя сфотографирована восемнадцатилетней девушкой. Тугая коса и высокий воротничок делали ее совсем юной. Тетя Надя смотрела на мир черными, слегка навыкате глазами неулыбчиво и строго.
Мама рассказывала, что в восемнадцатом году к тете Наде, Наденьке, как все звали ее тогда, приехал с фронта жених, молодой офицер. Когда на местных хуторах восстали кулаки и белые офицеры, они предложили ему присоединиться к ним. Но он отказался.
В доме тети Нади его и задержали. Тут же, на скорую руку, судили пьяным офицерским судом и за амбаром на куче лошадиного навоза расстреляли.
Тетя Надя не отходила от жениха до самой последней минуты. Она поклялась, что никогда не нарушит обета верности. И сдержала слово. Тетя Надя умерла на шестидесятом году жизни старой девой. Эту историю знали в Курмыше все. Отец мой делал упор на нее, когда разговаривал с мамой.
Странная произошла у них встреча.
Рано утром, когда солнце еще не печет, а пыль на дорогах влажна от ночной росы и поэтому прохладно, а значит, на реке делать нечего, я со своим дружком Женькой Фроловым, таким же оборванным мальчишкой, сидел на ступеньках сельмага и ждал, когда грузовая машина привезет из Васильсурска очередную партию отдыхающих. В бывшем помещичьем доме, окруженном сосновым парком, находился Дом отдыха учителей и приезд раз в месяц новых людей считался крупным, достойным любопытства событием.
Мы сидели с Женькой на холодных каменных ступеньках и обсуждали, как лучше ловить стерлядку — на шашковые подпуска или на обыкновенные крючки с мятлом. Потом мы поговорили, что недурно было бы стибрить яблок, но тут в конце проулка показалась серая от пыли полуторка.
Первым из кузова легко выпрыгнул высокий широкоплечий мужчина. Он сбил с плеч черного морского кителя пыль, достал большую пластмассовую расческу и стал аккуратно водить ею по кудрявым волосам. Мы с Женькой из гигиенических соображений были обриты наголо.
— Ишь, воображала, — громко сказал я и добавил несколько более ехидных слов, порочащих кудри приезжего.
— Воображала, хвост поджала, — охотно поддержал меня Женька.
Мужчина небрежно посмотрел на нас, усмехнулся и, крупно шагая, отправился вдоль по улице.
Через несколько часов эта встреча вылетела из моей головы. Но вечером, возвращаясь домой, я через освещенное окно увидел знакомый китель. Кудрявый мужчина уверенно сидел за нашим столом. Я испугался и подумал, что он пришел жаловаться на меня тете Наде. «Несдобровать теперь. Крику будет!..» — тоскливо думал я, прячась за углом. Из дома выскочила моя двоюродная сестра Тамарка. Пошарив своими зоркими глазами и, заметив за углом мою жалкую фигуру, она поймала меня за рукав и восторженно заорала:
— Чего домой не идешь? Тебя ждут! Отец твой приехал!.. Обещал велосипед купить!
А на второе утро в плетеном тарантасе прибыла мама. Она поспешно поцеловала меня и побледнела, увидев идущего ей навстречу отца. Я видел, как она рванулась, но сдержала себя и не сделала ему навстречу ни одного шага. Она протянула ему руку и, улыбнувшись белыми губами, сказала:
— А ты все такой же кудрявый…
— Морской воздух, он полезный, — сказал отец.
Я никогда не забуду, как они стояли и смотрели друг другу в глаза. Люди, которые не виделись десять лет. Люди, между которыми стояли любовь, разлука, годы войны, надежды и разочарования. Между которыми стоял я — их сын.
— Ты, Валя, иди погуляй, — сказала наконец мама.
Я долго шатался по улицам, потом забрел в маленькую чайную и там в углу за столиком увидел дядю Сашу. Он пил чай.
— Дядя Саша! — обрадовался я. — Что ты тут делаешь?
— Чаевничаю, — ответил он. — Хочешь?
— Хочу, — сказал я. — Только сахару побольше…
— А сахара нет, — сказал он. — Конфетки только…
Мы долго пили чай с кисленькими подушечками. Дядя Саша не смотрел в мою сторону, следил, как влетали и вылетали в открытое окно мухи. Потом спросил:
— Мама с твоим папой разговаривает?..
— Разговаривает, — небрежно ответил я. — Он мне велосипед обещал купить…
— А ты рад, что папка приехал? — спросил дядя Саша.
— Рад! А чего? Вон у Женьки отца совсем нет, — проговорил я и увидел, как у дяди Саши дрогнули уголки губ. Что-то толкнулось мне в сердце, и я спросил: