— Между прочим, постоянный фактор моей жизни — временное отсутствие денег, — сказал Яков, улыбаясь смущенной и доброй улыбкой рассеянного безалаберного человека. — Впрочем, изначальный рупь я найду…
— Не грустите, Яков, — сказал я. — В командировке денег не считают. Считают, когда сдают авансовый отчет…
Мы повернули за угол, и сразу, как оборвалась, кончилась купеческая улочка с высоченными тесовыми заборами и воротами, с палисадниками, в которых росла сирень и чахлые оранжевые ноготки, с огромными ставнями на окнах, с рыканьем собак и звоном цепья за табличками — «Осторожно, злая собака!» Перед нами уходил за Иртыш новый проспект — огромные светлые окна, широченные лоджии, гудки автобусов, кипение на тротуарах людей, слепящий блеск в лучах заходящего солнца больших зеркальных витрин, дымы высоченных труб на горизонте. Зрелище поражало. Так шагнуть из одного мира в совершенно другой можно только в наших провинциальных городах, которые переживают свою былую славу и начинают новую. Я подумал, что и мы сами чем-то похожи на такие города.
В большом зале кафе студенты индустриального техникума праздновали комсомольскую свадьбу. Низкий, с разноцветными стенами, спутницами нашего доморощенного модерна, зал был забит парнями и девчонками.
Яков Райзман что-то сказал стоящей в дверях женщине. Она кивнула и молча провела нас в небольшую, с тремя столами комнатку. Здесь было уютно и по-семейному спокойно. Студенты жужжали за стеной, как большой рой пчел.
Мне вдруг сильно, страстно захотелось остаться одному. Сидеть молча, никого не зная вокруг, и смотреть в окно на прохожих. Но я не знал, как избавиться от Якова Райзмана и Замкова, и поэтому решил, что напьюсь сегодня и уеду и буду лежать в гостиничном номере совсем один. Все-таки почему я тогда сделал так?! Вернее, я тогда вообще ничего не сделал, и это было самое плохое. Я смотрел в проем двери. Там в небольшом тамбуре, думая, что их никто не видит, упоенно целовались двое. Он был в черном костюме и волосы у него были подстрижены коротко, не по моде. Я подумал, что он, наверное, боксер, этот мальчишка. Ее белые руки четко выделялись на черной материи костюма.
Яков Райзман проследил за моим взглядом и спросил:
— Завидуешь?
— Да.
— Девчушка что надо…
Он налил в большой бокал минеральной воды «Джермук» и выпил залпом, как перед этим выпил водку.
— Я вот этому оболтусу, — он пренебрежительно кивнул на Замкова, — тоже один раз позавидовал…
— Когда? — без интереса спросил Замков.
— Когда… когда… Когда к тебе, дуралею, Иоанна из Зеленогорска приезжала…
— С чего ты взял? Она ко мне не приезжала, — лениво стал отпираться Замков. Но было видно, что ему приятно слушать слова Райзмана, приятно чувствовать себя мужчиной, крутившим роман с такой красавицей.
— Все мы, мужики, дуралеи, — убежденно сказал Яков Райзман. — Если бы меня полюбила такая женщина, я бы пошел за ней на край света. Меня бы ничто не остановило. Не может человек любить сто раз. Он один раз любит, и все.
Глазки его, обведенные темными кругами, с воспаленными веками, вспыхнули огнем и стали почти прекрасными.
— Бедный ты человек, Замков! — крикнул Яков Райзман. — Мне жаль тебя. Впрочем, мне и себя жаль. Ко мне не пришла любовь, но я все время знаю, что придет… Слушай, слушай внимательно!
За стеной включили магнитофон, и женский печальный голос запел песенку. Простые, очень наивные слова отчетливо звучали в комнатке. Они словно повисали в воздухе, оставаясь в моей памяти, как иногда остаются в памяти совершенно непонятные и ненужные вещи: случайно услышанный разговор, листок бумаги, летящий по ветру, трещина в стекле, движение рук незнакомого человека. И только потом понимаешь, что это имеет свой тайный смысл, который открывается не сразу, и вдруг ты понимаешь, что ничего не происходит в твоей жизни просто так.
Я понял, что песня эта была про меня. В проеме двери боксер все еще целовал девчонку. Наверное, они расставались. Певица пела:
Мычал, подпевая, Замков. Он, наверное, вспоминал сейчас Ену и тоже думал, что песня эта про него. Мне вдруг стало ненавистно его красивое лицо с выражением готовности в глазах, с упрямой челюстью и циничной, все знающей ухмылкой. Я понял, что ненавижу его. Мне стало душно. Я встал и сказал, что пойду в ватерклозет.