— Извините меня еще раз. Но письма у меня тоже нет. Я к вам от Валечки. У нее сегодня именины. Она приглашает вас. Я пришел пораньше. Я видел вас на улице и спросил, кто вы. Валя сказала, что вы работаете на ферме, и чтобы застать вас, надо встать пораньше. А тут как раз такое событие и еще мы уходим на фронт. Вот и решили отметить эти два события. Но вы не слушаете меня…
Доля подняла глаза и увидела незнакомое молодое лицо с круглым, словно нарисованным румянцем на щеках, с пухлым детским ртом, рыжими ресницами и растерянными ждущими глазами. Она на миг представила, что эта шапка обрамляет совсем другое лицо — горбоносое, с зелеными задиристыми глазами, и еле сдержалась, чтобы не заплакать.
— Валечка говорила, что вас трудно уговорить. Но я вас очень прошу. Вы такая же красивая, как моя мама… Она живет на Дальнем Востоке… Придете?
— Не знаю, — ответила Доля. — Я очень устаю…
— Я буду ждать, — сказал лейтенант и, четко повернувшись на каблуках, пошел со двора.
«Ошибся домовой», — думала Доля. Она не могла понять себя, как же можно было так поверить в сказку, которую она сочинила сама и которая потом приснилась маленькому мальчишке. Весь день она провела словно в бреду. Она не знала, пойдет ли к школьной подруге Вале Крыловой или не пойдет. Эта утренняя встреча с офицером, которого она вначале приняла за Герку, словно подорвала в ней какую-то силу. Она почти физически ощутила, что с того летнего дня, когда разнесся над Сурой протяжный гудок «Степана Халтурина», прошло два года. Два года, из которых она запомнила только дни, когда приходили письма с фронта. Но так же жить нельзя! Ведь это проходит ее молодость. «Самые лазоревые годы», — как говорила Аннушка. Она вспомнила вечера танцев в маленьком садике, где в деревянной ракушке играл струнный оркестр, и шумели на ветру широкими узорными листьями клены, посаженные на комсомольском субботнике. Герка танцевать не любил. Поэтому она целый вечер кружилась в паре со своей лучшей подругой Валей Крыловой, пока за Валей не стал ухаживать один студент, приехавший в деревню на практику.
Она вспомнила все это, когда возвращалась с фермы через заснеженное Подлужье домой, и ветер перетаскивал через узкий желтоватый накат дороги снежных змей.
— Сходи, сходи, — сказала Аннушка. — Война идет, но и жизнь идет. А молодость не воротишь…
Мать Володика дала ей шерстяную кофточку и большую гранатовую брошку.
— Только не потеряйте, — сказала старуха. — Эта брошка еще моей бабушки. Незамужним девушкам она приносит счастье. Я в этой броши познакомилась со своим будущим мужем, и дочь моя в этой броши познакомилась со своим будущим мужем… Желаю хорошо провести вечер…
Слабые огоньки в окнах пробивались сквозь лед. Укутанные снегом избы молчали. Кое-где хрипло лаяли собаки — мало их теперь осталось на деревне. Доля торопливо шагала по мерцающей под огромной луной дороге и ей казалось, что она одна не спит в целом мире.
Валя Крылова была старше ее на год. Матери у нее не было давно, а отец ушел служить в армию. Валя работала в продовольственном магазине продавщицей, никогда не тужила и редко кто видел ее грустной. Дверь в ее маленький домишко была незаперта. Доля, пройдя темные сени, нащупала ручку, потянула на себя. Вместе с клубами пара вошла она в маленькую кухоньку и увидела из-за подтопка угол стола, незнакомого человека в офицерской форме и блеснувший граненый стакан в его руке.
В дверном проеме, отодвинув ситцевые занавески, появилась Валька. Толстую косу она уложила на затылке, брови подбрила и подвела черным карандашом, а губы накрасила бордовой помадой. Она всплеснула розовыми обнаженными по локоть руками — жар шел от натопленного подтопка — и обняла Долю, развязала ей платок. Глаза Валькины блестели хмельно и лукаво. Она кинула платок на лежанку и, приговаривая: «молодец, какой ты у меня молодец», — потащила подружку в горницу. Мельком Доля увидела себя в старом пожелтевшем в углах зеркале, украшенном бумажными цветами и открытками. Она поразилась бледности лица своего и глубине глаз. Ей показалось даже, что вместо глаз у нее сплошные синие зрачки. И еще она заметила, как блеснула каплей густой крови гранатовая брошь на груди.
Навстречу ей поднялся Петр. Он взволнованно и крепко пожал Доле руку и стул свой подвинул к ее табуретке. На столе, покрытом бумажной скатертью, стояло большое блюдо с горячей картошкой. Парок поднимался белым облачком. Крупная соль искрилась на боках. Селедка лежала украшенная ровными луковичными кружочками. На блюдечке плавали в собственном соку рыбные консервы. За ними краснели соленые помидоры вперемежку с темными огурцами. Все это сразу увидела Доля, потому что давно не видела такого стола, а старший лейтенант с иссиня черными волосами и нервным тонким ртом, назвавший себя дядей Васей, уже наливал ей в пузатую рюмочку водки.