В этот год урожай был очень хороший, и в колхозе начали готовиться к уборке задолго. Перед суматошными днями, как все в деревне, Настя решила убраться в доме, чтобы потом не отвлекаться. В понедельник она не вышла на работу. Подоткнув юбку, шлепая босыми с твердыми, расшлепанными от ходьбы босиком пятками по мокрому полу, мыла она лавку, когда к ней зашел председатель колхоза Матвей Ильич, с которым она когда-то, давно это было, училась в одном классе. Он громко постучал в косяк настежь распахнутой двери и, не ожидая разрешения, торопливо перешагнул порог.
Выпрямившись, Настя быстро опустила на белые крепкие ноги юбку и машинально вытерла о нее ладони.
— Ну, что тебе, Матвей?
Она подумала, что председатель начнет сейчас отчитывать ее за невыход в поле, и приготовилась возразить ему, но вдруг увидела, как он бледен, и подумала, не забрел ли он к ней, перехватив лишнего, ведь когда-то она нравилась Матвею. Он кашлянул и, суетливо перебирая толстыми неуклюжими пальцами мелкие пуговицы на рубашке, проговорил:
— Слышь, Настя, что говорят-то? Будто Игнат нашелся…
И быстро шагнул к ней, протягивая руки. Ему показалось, что Долгуша закричит сейчас громко и упадет, закинув голову, на пол. Но Долгуша не упала и не завыла в голос.
— Где? — выдохнула она, вкладывая в это коротенькое слово столько тоски, столько черного горя и боязни нежданной радости, что видавший виды Матвей Ильич ничего не смог сразу выговорить. Он с усилием сглотнул горлом, полез за папиросами.
— Намедни сестра Мишки Агапова из области приезжала. Говорит, лежит будто Игнат в специальном госпитале для жертв войны. Будто бы своими глазами его в садике видела… Ходит, говорит, заложив руки за спину…
— Лежит… лечится… Од-дин! — Настя посмотрела на мокрую тряпку в руках, уронила ее и вдруг заметалась по комнате. Она торопливо открыла тяжелый, обшитый медными полосками сундук и, хватая первые попавшиеся под руку ненужные ей вещи, поспешно стала кое-как запихивать их в чемодан.
— Куда ты на ночь глядя? — пытался успокоить ее Матвей Ильич. — Завтра утром автобус пойдет, с ним и уедешь, а сейчас ни одной машины не найти.
— Пешком уйду, — сказала Долгуша. — К утру доберусь…
Тогда Матвей Ильич натянул на голову свой замасленный с большим козырьком картуз, который в деревне звали «аэродром».
— Лады! Раз такое дело, доброшу тебя до города на своем газике… — сказал он и вышел из комнаты.
Долго плутали они по ночному городу. Когда наконец остановились у госпиталя, черные стрелки на электрических часах показывали шесть.
Серым, каким-то дребезжащим светом растекалось по тротуарам, по холодным стенам домов утро. Длинное здание госпиталя с продолговатыми окнами было похоже на старый пароход, отплывающий в последний путь. Дремали вокруг темные тополя.
Настя, не видя ступенек, взбежала на высокое каменное крыльцо. Секунду помедлила, подняв руку, и надавила на черную точку звонка, и уже больше не могла отвести глаз от высокой госпитальной двери. Минут через пять послышались неторопливые шаги — она вся напряглась. Вот сейчас дверь откроется и на крыльцо выйдет Игнат — такой, каким она запомнила его в последний раз.
Дверь, скрипнув, приоткрылась. Настя бросилась вперед и тотчас остановилась, увидев перед собой испуганное лицо незнакомой старушки.
— Вам что, гражданочка? — сухим со сна голосом спросила старушка. — Мы не принимаем. Скорая помощь кварталом ниже.
Настя смотрела в круглое близорукое лицо нянечки с красной полоской на левой щеке от диванного валика и не могла сказать ни слова. Тогда вперед выступил Матвей Ильич.
— Мы сами здоровы, — сказал он вежливо, сняв «аэродром». — Мы к лечащемуся у вас Игнату Зорянову.
— К больным с двенадцати часов дня, — переходя на официальный тон, ответила нянечка. Она совсем очнулась от сна и теперь сердилась на незнакомых людей, заявившихся ни свет ни заря.
Дверь захлопнулась, сухо щелкнула задвижка.
Настенька рванулась было к звонку, но руку ее перехватил Матвей Ильич.
— И то правда, — рассудительно сказал он. — Больные все спят, врачи отдыхают. Ведь ты посмотри, рань-то какая! Пошли в машину, поспим чуток.
Они сели на скользкие потертые кресла в машине. Матвей Ильич облокотился на баранку и через пять минут тихонечко захрапел. Осторожно, чтобы не стукнуть каблуком о железный пол, Настя вылезла из «газика» и пристально принялась смотреть на неживые окна госпиталя.
По напряженному лицу ее иногда пробегала короткая судорога, похожая на улыбку и на плач, потом оно застывало и делалось похожим на маску из белого картона, которую забыли покрыть краской.