Настя не сразу поняла, что от нее хочет длинный, сухопарый старик с высоким загорелым лбом, изрезанным четкими некрасивыми морщинами. Глаза под широкими полями казались очень глубокими и непроницаемыми.
— Вы что тут, голубушка, высматриваете? А?
Спотыкаясь со сна, подошел Матвей Ильич. Он откашлялся, прогоняя сонливое добродушие, и солидно спросил:
— А вы, извините, товарищ, кто будете?
— Я? Я главный врач этого заведения.
Матвей Ильич проснулся окончательно, очень вежливо взял старика под локоть и отвел в сторону. Старик слушал деликатный рассказ председателя и раздумчиво покачивал головой.
— Так, так… Значит, Долгуша. Ну, пойдемте…
Он провел их в большой светлый кабинет, усадил на диван, покрытый светло желтой холодной клеенкой, и вышел в соседнюю дверь. Вернулся через несколько минут, держа в руке три тоненьких синих папки.
— Вот личные дела наших глухонемых. Вы же сказали, что он как будто не слышит и не говорит? Потеря памяти только у одного…
Доктор неторопливо развязал шнурки и, раскрыв папку, приблизил ее к глазам.
— «В беспамятстве подобран под Калиновцем…» Так, так. Возвращение памяти не наблюдается. Спокоен… Никаких документов при раненом обнаружено не было. Записан Иван Иванович Непомнящий…
Услышав последнее слово, Настя глубоко вздохнула, как будто собиралась прыгнуть в холодную воду, и спросила:
— Карточка у вас есть, доктор?
— Есть. Все есть, голубушка. Вот, взгляните, — он протянул ей небольшой белый квадратик. Настя осторожно взяла, взглянула и быстро зажала рот ладонью. Посмотрев через ее плечо, Матвей Ильич потрясенно прошептал:
— Точно. Он. Игнатка.
— Нянечка! — крикнул доктор. Осторожно ступая, в кабинет вошла уже знакомая им старушка.
— Нянечка, будьте добры, посмотрите, если Непомнящий проснулся, скажите, что к нему скоро придут. Кто — говорить не надо.
— Он разве разговаривает? — спросил Матвей Ильич. Доктор улыбнулся и пожал плечами.
— Ага. Понятно. — Матвей Ильич конфузливо кашлянул в кулак и тихонько обозвал себя старым дураком.
Вошла нянечка и проговорила, что «Ванечка проснулись и у окна стоят».
— Ну, что ж… Надевайте халаты и пойдемте, — сказал доктор. — Вполне возможно, что узнает вас. Если это — он. Но может, конечно, и не узнать.
Они вышли из комнаты и пошли по длинному узкому коридору. С одной стороны тянулся ровный ряд больших светлых окон, через которые был виден большой больничный двор, выложенный серым булыжником, по другую сторону — одинаковые желтоватые двери в палаты, где все еще шла война, гремели выстрелы, рвались мины, текла кровь и умирали люди.
Настя почувствовала, что с каждым шагом ноги ее наливаются тяжестью, будто она среди баб на поле пропалывает свеклу. До межи еще далеко, а мочи уже нет, ее покидают силы, а коридор все тянется и все мелькают желтоватые высокие двери с блестящими прозрачными ручками, которые вели в госпитальные палаты.
Наконец, доктор остановился. Остановилась и Настя с Матвеем Ильичем. Настя прислонилась к гладкой стене плечом и чувствовала, что сейчас заплачет и что этого не нужно, до боли и солоноватого привкуса прикусила губу.
— Спокойнее, — ласково предупредил доктор и сухими теплыми пальцами взял ее за локоть. — Надо спокойнее…
— Хорошо, — сказала Настя и попыталась улыбнуться. И никогда, наверное, Матвей Ильич не забудет этой улыбки.
Доктор толкнул дверь, и они вошли в палату.
Вот он, — подумала Настя и увидела спину человека в полосатом длинном халате. И уже не видела ни голубых блестящих стен, ни никелированной узкой кровати, ни тумбочки, на которой стояли цветы васильки и от которых комната казалась холодной и печальной. Человек стоял у окна и не обернулся, когда они вошли. Доктор приблизился к нему и осторожным ласковым движением положил на плечо руку. Мужчина не вздрогнул, не испугался. Он медленно, всем телом, повернулся и чуть улыбнулся доктору. И Настя вдруг отчетливо поняла, что он одинок и уже никого не ждет. Потом мужчина посмотрел на Настю и Матвея Ильича и равнодушно отвел глаза. Видимо, он уже привык к приходу незнакомых людей.
Настя пристально смотрела в лицо стоящего перед ними человека и с каждой минутой все больше и больше узнавала его. Все черточки, даже наклон головы были Игнатовы.
— Игнат! — позвала она негромко. — Игнатушко…
Она подошла к мужчине и посмотрела ему прямо в зрачки. Они не выражали ни радости, ни удивления. Они были равнодушны, как окна покинутого дома. Доктор и Матвей Ильич, затаив дыхание, молчали.