— Дождь все идет, — сказала Ена.
— Да.
— Пусть будет, что будет.
— Да.
— Ты любишь меня?
— Да.
Вода продолжала звенеть в старой бочке, из которой мама брала воду для стирки и для мытья головы, потому что нет ничего мягче на свете, чем дождевая вода…
Утром, когда я в ресторане допивал свою бутылку кефира, пришел Замков. Он выразительно сжал виски руками и томно сказал, что хватил вчера больше чем достаточно, а посему голова трещит, как сто барабанов.
— Ну, старик, едем? — спросил он.
— Куда? — спросил я.
— Как куда? В Зеленогорск. Мы же договаривались. Сходим в горы, сейчас там красотища…
Скосив голову, как растревоженный клест, Замков посмотрел на меня и добродушно улыбнулся. Я ждал, что он скажет какую-нибудь пакость, но Замков молчал, постукивая чайной ложечкой по стакану — дзинь, дзинь, дзинь… Мне и впрямь показалось, что передо мной сидит клест. Склонил голову и ждет, что человек сделает — не швырнет ли в него камнем. Тогда мигом вниз с куста, потом молниеносно влево и поминай как звали.
Мне и хотелось швырнуть в него камнем. Но много ли мы делаем из того, чего хотим? Может, сделать хоть раз? Вот сейчас взять и швырнуть ему в морду стакан с кефиром. Я представил себе, как он вскрикнет и вскочит из-за стола, как побегут к нашему столику взволнованные и любопытствующие официантки, а пьяница у окна лениво скажет: «Петухи, поди бабу не поделили!» Я приподнял стакан. Лицо Замкова напряглось.
— А когда отходит поезд? — спросил я. — Я поеду в Зеленогорск…
Хотя, собственно, зачем мне было ехать туда? Кто меня там ждал и кто мне там верил?
— Мне показалось, что ты злой сегодня, — весело смеясь, проговорил Замков.
— Почему? — удивился я. — Почему я должен быть злым?
— Мало ли почему человек бывает злым. Например, не выспавшись.
— Я спал, как младенец на груди у матери.
— И ни о чем не вспоминал?
— И ни о чем не вспоминал.
— А я всю ночь проворочался с боку на бок. Жена чуть меня с кровати на тахту не прогнала. Иоанну я вспоминал. Зря я все-таки не ушел тогда с ней.
— Наверное, зря. Если она так уж хотела.
— Еще как… Плакала, когда мы расставались. У меня вся рубашка на груди была мокрая…
— Лихо, — сказал я. — Прямо как хороший дождь прошел.
— Удивляюсь я тебе — циник же ты, Валька…
Вечером я позвонил тете Тане на автостанцию и попросил ее, чтобы она оставила на завтра на самый первый автобус два билета. Телеграмма от Ениной матери лежала передо мной на стершейся, порезанной ножом клеенке.
«Выезжай. Я заболела. Мама».
Ена сидела напротив и водила по клеенке пальцем с длинным белым ногтем. Она давно уже не делала маникюра и длинный ноготь без краски выглядел как неживой. Лицо у нее было спокойное, но все какое-то вытянувшееся книзу — уголки губ, брови, тонкие морщинки под глазами.
В дверях появилась мама. Она отодвинула зеленую дешевенькую портьеру и поманила меня с заговорщицким видом пальцем.
— Ну, что? — спросил я, не вставая со стула.
Мама покраснела, как будто я допустил страшную бестактность, смерила меня гневным взглядом и независимо сказала:
— На минутку тебя…
Я вышел к ней на кухню. Она замешивала тесто. В горку белой муки наливала воду и она стояла там маленьким прозрачным озерцом.
— Вина-то брать, что ли? — зашептала мама. — А то сейчас дядя Саша в магазин идет…
— Зачем?
— Ну, прощанье все-таки. Как же без вина-то? — удивилась мама, поджимая губы и всем своим видом показывая, что хотя она и не одобряет всего моего поведения, хотя она и вынуждена была врать соседям насчет внезапного приезда молодой красивой женщины в дом, но все-таки хочет сделать все так, как у людей, чтобы потом не говорили досужие языки, что Лелька-то на бутылку пожалела, когда провожала невесту сына.
— Берите, — сказал я. — Делайте все, как знаете…
— Всегда так, как портачить так сами, а потом родители делайте, как знаете…
Я не стал спорить с мамой, прошел в горницу и позвал Ену в сад. Утром я ходил в малинник и удивился, как много ягод вызрело за два дня. В это лето вообще был большой урожай малины. Мы оба шли босиком. Земля мягко принимала ноги. Мы прошли между белыми, наливающимися синевой и хрусткостью кочанов капусты, перескочили через грядку, на которой лежали толстые, похожие на поросят, огурцы, и вошли в кусты малины.