— Налил бы портвейну под номером три семерки, да по нынешним временам и водка — шампанское. Пили когда-нибудь шампанское?
— Не приходилось, — ответила Доля.
— Но какие ваши годы, — грустно улыбнулся дядя Вася. — Еще испробуете…
Петр сидел рядом, не спускал глаз с Доли и все спрашивал вежливо, что она хочет скушать.
— Вот селедкой закусите, — предлагал он, краснея от собственной вежливости. — Отличная селедочка. С луком…
— Да видит она, что с луком, — смеялась Валя. — Что у нее глаз своих нет?
Потом дядя Вася пел под гитару грустные неизвестные песни. «Мадам, уже падают листья», — протяжно говорил он в нос и закрывал глаза. Тень падала от длинных ресниц на щеки. Доле было пронзительно жалко всех сидящих за столом. Ей казалось, что она как бы отделилась от своего тела и не она сейчас сидела на хромоногой табуретке, аккуратно поддевая вилкой кружочек лука, а только ее телесная оболочка, а сама она стояла в сторонке и смотрела на невеселое застолье старыми усталыми глазами, остро чувствуя, что никогда больше не увидит никого из сидящих за столом.
— Что это у вас за брошка? Она напоминает маленькое сердце, — сказал Петр.
— Эта брошь со значением, — легко ответила Доля. — Она приносит счастье девушкам, если счастье — это муж…
Потом Петр неожиданно опустил тяжелую голову ей на плечо. Доля не испугалась и не рассердилась. Она погладила его по ершистому затылку. Потом отодвинулась. Петр покачнулся и задел щекой за брошку. Из маленькой ранки скатилась капелька крови.
— Это знак, — сказал Петр. — Это знак, что мы еще встретимся…
Больше Доля ничего не слышала про лейтенанта Петра. Он не писал ей, да она и не ждала от него писем. Иногда только неожиданно вспоминала она его лицо. Но потом прошло и это. Шла весна сорок пятого года. Опять Доля осталась в своем домике только с матерью. Эвакуированные вернулись в родной город. Перед отъездом старуха поцеловала Долю, поклонилась ей и протянула маленький пакетик.
— Это от нас на память и на счастье тебе, — строго сказала старуха. — Храни…
Когда грузовик с эвакуированными скрылся за косогором, Доля развернула пакетик. Ярко заискрились гранатовые камешки. Брошку она надела, когда вся деревня вышла встречать демобилизованных солдат. Верхняя дорога раскисла и стала непроезжей от прошедших недавно ливней. Поэтому солдаты ехали дальней сухой дорогой.
Встречать на косогор вышли все. Даже те, к кому никто никогда уже не мог возвратиться. Первыми грузовик увидели ребятишки. Они заорали, запрыгали, передавая свое настроение радости и старикам, и женщинам. Доля до боли напрягала глаза, стараясь различить в кузове среди серых фигурок Герку, но как и в тот день, когда отходил от пристани «Степан Халтурин», все в грузовике казались ей на одно лицо. Грузовик развернулся около толпы и замер. Посыпались из него люди. Все смешалось. Доля вдруг увидела, как шагнул ей навстречу огромный чернолицый мужчина с длинным носом, острыми железными скулами, с черной щеткой усов. Веки его были красны. Кожа на лбу шелушилась. Он протягивал руки и рот его открывался немо и страшно. Наконец она услышала хриплый вскрик:
— Доля!
Тогда она кинулась к этому незнакомцу, прижалась лицом к застиранной гимнастерке, пропахшей потом, табаком, и заплакала.
— В-в-рачи говорят, п-п-пройдет, — с трудом выворачивал из себя слова Герка. — П-просто контузия…
— Пройдет. Конечно, пройдет, — быстро говорила Доля. — Ты и раньше был не шибко разговорчив.
— Р-р-раньше… Раньше ничего не было, — вдруг жестко сказал Герка. — С-сейчас все.
Она поняла его слова позже. Герка не любил вспоминать и говорить про войну. Он почти ничего не рассказал ей. Только называл места, где его ранило, да в каких городах он лежал в госпитале. Последнее ранение в голову чуть не стоило ему жизни. Слева, чуть выше лба, не хватало кости с пятак. С ужасом положила Доля в первый раз на это место осторожную ладонь и почувствовала, как бьется под тонким слоем кожи кровь.
— Тюкнуть тихонечко сюда, — сказал Герка. — И каюк мне..
За Сурой на дальних лугах Герке, как фронтовику, выделили участок. В субботу до зари выехали они с Долей и с Аннушкой на сенокос. Сначала телега мягко катилась по ровному дерновью заливных лугов. Кочки пружинили под колесами, как резиновые. Потом заскрипел песок. Пока ждали паром, Доля искупалась. Быстрая вода тянула вниз по течению. Она выходила на мелководье и бежала к Герке, поднимая тучи брызг. Доля смеялась громко, так, как не смеялась уже давно, и ей казалось, что все вернулось снова и не было длинных военных лет. Вон там у телеги копошится Аннушка, а на песке, сбросив рубашку, сидит Герка. Ее Герка. Он снисходительно, по-взрослому смотрит на нее и когда она окатывает его водой, медленно и ласково, словно лошади, говорит: