— Но Чертов мост где-то есть.
— Не знаю, но этот вот мостишко запомню на всю жизнь. И все, что тут со мной было. Спасибо тебе за эти дни.
— Почему только за эти дни? — горячо заговорил я. — Будто бы мы с тобой никогда больше не встретимся.
— Еще надо многое решить, — сказала Ена. — Для меня и для тебя тоже…
— Но я уже все решил, — твердо проговорил я.
— Правда? — с надеждой и радостью, и верой переспросила Ена.
— Ну, конечно, правда, — ответил я.
Мы перешагнули через узкую насыпь, где некогда тянулась церковная ограда, и на нас упала черная тень купола со сшибленным крестом. Я притянул Ену за плечи к себе и поцеловал крепко в губы. В пустой церкви шелестели крыльями голуби. Толстые свечи колонн, днем обитые и выщербленные, сейчас казались ровными, испускающими свет. И все вокруг, освещенное луной, было прекрасно: и этот храм на возвышении, и глубокая темнота пруда, и редкие звездочки, проскальзывающие сквозь быстро несущиеся на восток тучи.
Когда мы вернулись домой, мама уже все убрала со стола, помыла посуду. Они с дядей Сашей лежали в своих сенцах. Сквозь щели пробивались слабые лучики света. Услышав скрип двери, мама крикнула:
— Ложились бы, гулены! А то завтра вставать-то ни свет — ни заря! Да и дождик завтра непременно с утра пойдет!
— Почему? — спросил я.
— Рана у дяди Саши ноет! — ответила мама. Для нее это было вернее, чем показания барометра.
Я ушел к себе в маленькую спаленку, лег и стал смотреть в темное окно. Во рту у меня было сухо и ладони горели. Я знал, что Ена сейчас придет и поэтому сердце мое билось глухими и резкими толчками, гоня горячую молодую кровь, полную желания и силы. Но она все не шла, наверное, не спала мама и, когда я уже совсем устал ждать и решился идти к ней сам, вдруг появилась в проеме двери. Распущенные густые волосы покрывали плечи, округлое начало груди…
Я еще не успел заснуть, только дрема смежила веки, когда утром пришла меня будить мама. Теплой рукой она осторожно тронула меня за плечо. Я открыл глаза и сразу услышал равномерный шум. Перевернувшись на живот, я увидел, что по темным листьям малины скатываются быстрые капли воды.
— Дождь, — сказал я. — Дождь, а Ене уезжать…
— Дождь — хорошая примета, — проговорила мама.
Я сразу вспомнил, как мы приехали десять дней назад с Лысой Горы и тоже шел дождь, и Ена сказала, что это хорошая примета, и тогда примета была действительно хорошей, потому что впереди лежали дни, которых я так ждал. А теперь эти дни кончились, и дождь уже не предвещал ничего хорошего.
Шелест капели, казалось, заполнил весь мир и от этого становилось печально. Я вышел в горницу. Перед зеркалом стояла Ена. Рука с гребешком равномерно взлетала и опускалась. Она улыбнулась мне. От этой улыбки мне стало совсем невмоготу.
Дождевые капли оглушительно грохотали по железу. В сенях было темно и казалось, что на улице идет не маленький дождичек-грибник, а рушится из лиловой тучи ливень.
Потом мы пили чай со вчерашним пирогом. Все это происходило при абсолютном молчании. Едва я поднимал глаза, как сразу же натыкался на Енин взгляд. Она чуть заметно, одними уголками, улыбалась, наклоняя вперед голову. Серые глаза ее были темны и печальны. Мне становилось горько и что-то теснило в груди. Я молча отворачивался и желал только одного чтобы все это скорее кончилось.
Мама поцеловала Ену в щеку быстро и сухо. А дядя Саша долго держал ее за плечи и в маленьких глазах его под толстыми стеклами очков блеснули слезинки.
— Приезжай к нам с Валькой-то на будущее лето, — сказал он и многозначительно посмотрел на меня. Добрейший дядя Саша! Как он хотел, чтобы всем в этом мире было хорошо. Как он хотел, чтобы эта высокая длинноногая девчонка, приехавшая к ним в дом непонятно кем — то ли невесткой, то ли любовницей, то ли женой, и нарушила все строгие деревенские кодексы чести, была счастлива и спокойна.
— Спасибо, дядя Саша, — тихо ответила Ена.
Мы вышли под дождь. Я надел старый негнущийся брезентовый плащ с огромным капюшоном. Чтобы увидеть Ену, идущую рядом, мне приходилось поворачиваться к ней всем корпусом. Утоптанные дорожки дождь сделал черными. Земля слегка продавливалась под нашими подошвами.
Большой венгерский автобус «Люкс», красный, с никелированными полосами вдоль бока, стоял пустой. Первым автобусом в Горький почти никто не ездил. Мы сняли плащи и влезли в утробу машины. Пахло линолеумом и маслом. Высокие кресла, похожие на самолетные, приняли нас. Через пять минут заработал мотор. Завеса дождя дрогнула. Сдвинулся влево голубой купол церкви. Замелькали мимо окраинные домишки.