— A-а, сказал я. Мне всегда казалось смешным, когда мы, газетчики средней руки, делаем вид, что самые занятые люди на всем свете.
— Ну, пойдем в свой вагон, — сказал Замков. — Скоро тронемся…
Вагоны с откидными креслами пахли разогретым на солнце лаком. Такой запах всегда волнует, и действительно хочется куда-то ехать, мчаться вперед сквозь луга и леса, с грохотом проскакивая легкие навесы мостов над серыми изгибами рек.
Неожиданно я вспомнил, как в первый раз поехал, вернее полетел в командировку. В крошечное село прижатое к морю желтыми раскаленными песками я прилетел на чехословацком самолетике. Перед этим в в редакцию областной газеты пришло письмо с рассказом о старике, который всю жизнь выращивал на просоленных песках сад, а теперь передавал его школе. Вот об этом мне и надо было тогда написать корреспонденцию. Редактор выписал мне командировочное удостоверение, и я отправился на аэродром. А потом юркий самолетик летел над нестерпимо синим Каспийским морем. Была ослепительная весна. Вдруг летчик, молодой здоровый парень с красными огромными ручищами, кивнул вниз. Я наклонился к стеклу и увидел под нами белоснежную стаю лебедей. Шутник-летчик пошел на них в пике. Море опрокинулось и стало заворачиваться, собираясь рухнуть мне на голову. Я еле дождался, когда колеса коснутся земли, и с трудом выполз из кабины на сухую потрескавшуюся землю.
Потом, выпив горячего чаю и окончательно придя в себя, я ходил с дедом по саду, наслаждаясь тишиной, ароматом лопающихся почек, гудением первых пчел. Сад был действительно роскошным и казался настоящим чудом на этой выжженной солнцем и исполосованной ветром земле. Дед неторопясь рассказывал, как копал ямы, засыпал их привезенной за десятки километров «доброй» землей, как придумал специальную систему дренажа, спасающую корни деревьев от соли. Дед был седой, весь какой-то высветленный солнцем. Я на всю жизнь запомнил его легкие, полные нежности и доверия прикосновения к веткам яблонь…
Поезд давно уже вырвался из серой заасфальтированной черты города и теперь, постукивая колесами на стыках, приближался к зеленым горам. Солнце падало прямо в вагон. Многие пассажиры, сморенные теплом и ранним утром, клевали носом, вздрагивали в ритм колес. Замков тоже спал.
Вплотную к железнодорожной насыпи подступало луговое бойкое разнотравье. Недалеко внизу перекатывалась прозрачная речка. Блестели чешуйки мелких быстрых волн. Кусты с узкими, как лезвия ножей, листьями росли по ее берегам. Листья были окрашены по-разному — ярко-зеленые сверху и почти белые внизу. По тому, как менялся постоянно их цвет, я понял, что на улице за стеклом вагонного окна ветер.
Показались черные среди светлой зелени рубленые избы. Поезд остановился. Из вагонов вышли женщины с ведрами в руках. Головы их были повязаны белыми косынками. Не оглядываясь на состав, переговариваясь между собой, они пошли к синему лесу. Трава достигала им до пояса. Так пахло цветами, что у меня кружилась голова. «А что там в лугах?» — с тоской подумал я.
Женщин уже почти не было видно. Только белые платки, как низкие чайки, плыли над зелеными волнами травы.
Когда мне исполнилось двенадцать лет, я подружился с мальчишкой, отец которого работал на брандвахте. Столь звонкое название носила большая старая баржа, стоящая по реке ниже Курмыша. Почти напротив нее в Суру впадал узкий, но глубокий ручеек. Это была странная речка Курмышка. У села она разливалась широко, была глубока. В ней водилось много рыбы. У берегов Курмышка была утыкана желтыми кувшинками и белыми красавицами-лилиями.
В месте впадения в Суру вода крутилась, плавали по ней белые шапки пены, сухие листья тальника и поплавки наших удочек. Клев в этом месте был отменный.
С утра мы с Венькой отцепляли одну из лодок и отправлялись туда. Я садился на корму. Звякала цепь. Звенели под днищем тугие зеленые струи. Постукивали в уключинах весла. Всплескивалась на быстрине крупная рыба. Печально кричали речные чайки. Все эти звуки сливались в одну утреннюю мелодию, необыкновенное душевное оцепенение охватывало меня. Было сладостно, опрокинувшись на спину, лежать на корме, смотреть, как розовеет вода, как точно ныряют стрижи в черные точки норок в желтом обрыве, а сверху свисают зеленые жгуты березки, и думать, что завтра будет это же самое и снова будет так же прекрасно на душе и так же будет розоветь вода и пищать в небе несчастный пиглик.
Из маленького камбуза выходила Клава, единственная женщина на брандвахте, и кричала нам, чтобы мы не опаздывали к завтраку.
— Холодное будете жевать! — кричала она нам хриплым мощным голосом. — Подогревать ради вас, штуцеров, не буду…