— Послушай, Валя, — сказал он, неожиданно откладывая рукопись. — Скоро обед. Может быть, договорим в ресторане?
— Нет. Не могу, — как можно тверже сказал я. — Я уже ел… Не знаю…
— Брось стесняться. Когда меня в студенческие годы приглашали, я бежал бегом. На писательской стезе стеснение — лишняя помеха. Привыкай…
Вечера мы проводили с моим новым другом в ресторанах или кафе. В воскресные дни ездили на городской пляж. Ходили на футбольные матчи. И с нами всегда рядом шли новые девочки.
Так началось для меня необратимое время потерь. Я терял многое, что получил в детстве. Этот процесс разрушения происходил неожиданно быстро, как будто душа моя и мой ум готовились к этому очень долго и не хватало только одного — маленького камешка, чтобы все лавиной рухнуло вниз. Я упивался несуществующей славой, успехом, который, как мне казалось, ждал меня впереди. Порукой тому была чуть ироническая улыбка все знающего и все испытавшего моего старшего друга. Но тогда я не знал о нем ничего и шел за ним, как слепой идет за собакой-поводырем, в полной уверенности, что не разобьет свой лоб о телеграфный столб.
Я стал забывать о Ене. То есть я помнил о ней все время, но образ ее как-то потускнел и отодвинулся на задний план. Я и писал ей все реже. Она, наверно, поняла все, потому что вдруг перестала отвечать на мои поспешные «фитюльки». Я воспринял это спокойно. «Наверное, обдумала все и поняла, что все это зря, — подумал я, — что ничего из всего этого хорошего не получится».
Меня к этому времени пригласили работать в большую газету. Хотя и дали мне для начала полставки, я считал, что это большая честь и удача. Да так это, наверное, и было.
В последние минуты, остававшиеся до начала рабочего дня, когда комната наполнялась сутолокой, телефонными звонками, пустыми и остроумными разговорами, руганью, смехом, жалобами и слезами просителей, я писал свои рассказы для новой книги. Каждый день я узнавал массу интересного. Мне казалось, что это время обогащения ума и души моей.
Но это было время потерь…
Каждое утро невысокая голубоглазая девчонка, перекинув через руку пачку свежих пахучих газет, разносила их по кабинетам. Однажды на первой полосе все мы прочитали новый указ о борьбе с расхитителями хлеба. Сразу, словно прорвало какие-то шлюзы, страницы газет и журналов заполнились статьями и карикатурами, бичующими расхитителей. Иногда мне начинало казаться, что половина населения держит в ваннах своих квартир скотину и откармливает ее булочками с маком. Вот поэтому и не хватало хлеба. Вопрос решался очень просто.
— Началась кампания, — сказал старый журналист, который теперь уже ничего, кроме заметок о зоопарке и рыбной ловле, не писал. — Теперь и нам пора включаться… Клеймить позором…
— Так им и надо, гадам! — горячо сказал я. — Хлебом скотину кормят, а потом дерут на базаре за мясо втридорога.
— Конечно, конечно, — согласился журналист. — Началась кампания — точите, молодежь, перья.
После планерки меня вызвали к редактору. Я шел радостный, предчувствуя, что пришел мой час. С удовольствием я открыл дверь кабинета. Редактор, невысокий, полный человек с седым бобриком, который он то и дело гладил ладонью, встретил меня ласково. Все знали, что он был страстным охотником. Лицо его поэтому было всегда загорелым и свежим. Темные глаза глядели молодо и весело.
— Ну, Валя, — сказал он. — Первое тебе боевое задание. Покажи, что ты можешь… Отличись!
— А что такое?
— Материал на первую полосу. Двести строк, чтобы к обеду на машинке лежал. В номер, — он улыбнулся. — Задние сверху. На, читай. На этой бумажке номер и адрес поликлиники и фамилия главного врача. Он, пользуясь служебным положением, взял на складе пуд муки. Понимаешь, испугался, что у него не будет белого хлеба, и взял по блату пуд муки.
— Надо врезать? — весело спросил я.
— И так, чтобы никому неповадно было. А дней через пять напечатаем по следам наших выступлений…
— Машину вашу использовать можно? — осмелился я.
— Бери, но чтобы материал к обеду лежал на машинке. Проверю…
— Будет! — я чуть ли не бегом ринулся за блокнотом.
Черная «Волга» мчалась по городу. Теплый ветер напевал в открытых окнах. Я развалился на переднем сидении и чувствовал себя победителем. Я уже придумал начало, последние, заключительные строки своей будущей статьи и название — «Вор с дипломом». Еще не видя человека, судьбу которого мне вдруг поручили решать, я уже ненавидел его, потому что о нем надо было дать двести разгромных строк на первую полосу. От того, насколько они будут хлесткими, злыми, зависела, может быть, моя журналистская карьера.