— Не ба-алуй…
Наконец со скрипом причалил старенький пропахший смолой и дегтем плоскодонный паром. Герка завел на зыбкий настил пугливую лошадь. Они закурили со стариком паромщиком, подождали еще пассажиров, но подошли только две женщины в лаптях, в белых юбках и белых платочках. В руках они держали большие берестяные туеса.
— За клубникой?
— За клубникой, — охотно ответили женщины.
— Ну, поплыли, что ли, отец, — сказал Герка.
— Бери за канат, — согласился паромщик.
Через реку был протянут толстый пеньковый канат, по которому и шел паром. Доля, Герка и паромщик стали тянуть за него, перебирая руками, и паром медленно поплыл, разворачиваясь носом по течению. Крутой песчаный обрыв с зелеными косами березки приближался медленно, рос, закрывая небо. Вода звенела под днищем, а вокруг было так пронзительно тихо, что Доля сжалась вся, и ей показалось, — еще секунда и она неизвестно почему заплачет. Герка под уздцы вывел на крутой обрыв лошадь, потом вернулся и расплатился с паромщиком.
— Денной погоды вам, — пожелал паромщик.
— Спасибо, милый, — поблагодарила Аннушка.
Доля взяла Герку за руку. Они вышли на обрыв и здесь встретили странного человека. Он сидел прямо на земле, вытянув босые ноги с плоскими потрескавшимися ступнями. Длинные, как у женщины, волосы падали ему на плечи, покрывали спину почти до поясницы. Белокурая борода стекала на грудь. Он смотрел на приближающихся к нему людей и улыбался.
— Добрые люди, — сказал он. — Вы на Большие луга?
— Да, — ответила Аннушка.
— Подвезите до колхоза «1 Мая». Ноги устали.
— Вшами не наградишь? — спросил Герка, оглядывая его шевелюру.
— Таким не обладаем, — без обиды ответил мужчина. — В бане часто моемся.
— Садись, — разрешил Герка. — Что это ты такой заросший? Денег на парикмахера нет, так давай я тебя бесплатно обкарнаю…
— Дело не в парикмахере, мил-человек. Болезнь у меня нервенная после войны. Контузия в голову…
— И что ж у тебя за такая волосяная болезнь? — подозрительно спросил Герка.
— А вот как железом до волос дотронутся, так смех меня разбирает. Сначала до слез, а потом до колик. Я и задыхаться начинаю. Умереть раньше срока боюсь.
— Так лечиться надо, — сказала Доля.
— Некогда, девонька, лечиться, — улыбнулся лохматый мужик. — Да волосы, они и не мешают мне. Печник я. Как работаю, так прихвачу их ленточкой и все… А как стричься перестал я, так стал замечать за собой другое, — печник глубоко и изумленно вздохнул и какими-то просветленными глазами посмотрел вокруг себя. — Человека наперед я стал видеть…
— Трепло ты лохматое, — сурово сказал Герка. — Нет такой волосяной болезни…
— Как хочешь, так и думай, — легко ответил печник. — Только могу сказать тебе все наперед….
— Не надо мне твоей брехни, — отрезал Герка.
— Брехает только собака, — опять беззлобно проговорил печник. — А я человек. Не хочешь, не надо, а вот тебе скажу, — он повернулся к Доле и улыбнулся ей. — Ты родилась счастливой. И в жизни твоей будет счастье, хотя и горе тоже будет…
— Гадальщик, — презрительно фыркнул Герка. — У каждого в жизни и счастье и горе будет… Это каждый дурак знает.
— Каждый не знает, — возразил печник. — Не каждый может понять, когда у него счастье и когда у него горе… Она сможет… В этом весь главный фокус и заковыка…
— Приехали, — сказал Герка. — Мы через лес поедем, а ты тут пешочком дотопаешь… До свидания, веселый волосатик…
— Счастливо вам. Спасибо, что подвезли, — наклонил лохматую голову печник. Из заросли рыжеватых волос посмотрели на Долю совсем молодые карие глаза.
— Как с ним жена спит, — засмеялся Герка. — Проснется ночью, а рядом такой страхидон. Жуть…
— Лишь бы не пьяница был, — вздохнула Аннушка.
Встречу эту Доля запомнила надолго. Она поверила, что ей дано определить, когда она будет счастлива и когда к ней придет горе.
В лугах в то лето она была счастлива так, как может быть счастлив молодой, полный сил человек, страхи которого остались за плечами, а впереди лежала еще вся незнаемая жизнь. В тот день, когда с ними разговаривал странный человек, добрались они до участка лугов, отведенного им, только к полудню. Место было прекрасное. Цветочный ковер тянулся вдоль Суры. Крутой берег до воды зарос кустами шиповника. Чернела мелкая ежевика. Воздух пах мятой и медуницой. Но все перебивал пряный и тонкий аромат разогретого на солнце шиповника. Балаган они поставили около старого дуба. Доля выкосила полукруг травы и они устлали ею землю. Герка устроил очаг, нарубил сухих веток и под вечер уже весело булькала в чайнике вода, настаиваясь на корешках и листьях дикой черной смородины. Аннушка легла спать рано, только выкатилась из-за дальнего леса огромная серебристая луна. Герка молча взял сухой горячей рукой Долю за плечо и повел к Суре. Они сели на край обрыва на сухую твердую землю. Внизу, путаясь в коряге, звенела на разные лады, играла вода. Иногда на стремнине неожиданно всплескивала большая рыба. Доле казалось, что сейчас на всей Земле только они двое и никого больше. Только они двое и с них должен был начаться человеческий род. Она испытывала это чувство сильно и страстно, но не могла его точно определить и только глубоко вздохнула и прижала голову Герки к своей груди. Тогда, в низинке, кроме страха она ничего не испытала. А сейчас было так прекрасно, что она не помнила себя. Ей казалось, что все слилось в какой-то единый вздох и запах воды, и запах ежевики, и сухого песка, и шиповника, и горьковатый дымок, и крепкий аромат Геркиного сильного тела.