Вечер, как всегда в горах, наступил внезапно. Коля зажег костер. Сразу потемнел воздух. Кедрачи подступили совсем близко. Каждый звук стал отчетливее. Леха сходил к машине и достал маленький магнитофон. Пока Коля разливал по стаканчикам спирт, он крутил ручки. Тишину оглушили звуки джаза.
— Сила? — спросил Леха.
— Это та пленка? — спросила Люся.
— Да.
— Мы в майский праздник на нее записывались, — засмеялась Люся. — В компании выкаблучивали кто что мог…
Музыка внезапно кончалась, и магнитофон Лизиным голосом прочитал нам стишок «Муха села на варенье…» Потом кто-то что-то закричал и голос нараспев проговорил:
Леха громко засмеялся и прибавил звук:
— Здорово поет. А? Не поверите, в жизни заикается, а поет здорово, незаметно, что заика. Да?
— Да, — сказал я. — Совсем незаметно…
— Ни за что не поверишь, что заика! — радовался Леха.
Небо над нами было усеяно огромными звездами. Такие бывают только высоко в горах, далеко от человеческого жилья. Я встал и пошел вниз, где гудела речка. Я спотыкался в темноте, как слепой. Воздух стал прохладнее. Я почувствовал на лице мелкие ледяные капли. Я сел на камень. Сзади мне положили на плечо руку. Я резко обернулся и увидел Замкова. Грохот воды заглушал все. Он приблизил ко мне свое лицо и закричал:
— Думаешь, Ена тебе пела? Тебе?
— Ты что, пьян? Иди спи…
— Ты мне скажи, ты так думаешь?
— Ты пьян!
— А ты… ты знаешь кто ты? — Замков поднял сжатую в кулак руку, но я перехватил его за запястье. Несколько секунд мы, дрожа от наряжения, боролись. Вдруг он сразу сник, сел на землю и всхлипнул.
— Я поступил подло! — кричал он. — Но я хоть знаю это. Знаю! А ты же молчишь. Ты все ищешь для себя лазейки! Уйди от меня. Уйди отсюда, подонок!
— Успокойся, девочка в платьице белом, — с издевкой сказал я, но произнес по привычке, механически и сам не услышал своего голоса, а может быть, я и не сказал этого, а только подумал.
— Я тебя ненавижу! — кричал Замков. — Такие, как ты, делают все нормальненько, по уму все!
— Ты бы молчал, — устало сказал я.
Гудела речка. Мы, чтобы услышать друг друга, орали, напрягая горло. Наверное, со стороны это выглядело смешно.
Я вернулся к костру. Все пили горячий чай. Леха молча пододвинул мне кружку. Я взял ее и стал пить, не чувствуя ни запаха, ни вкуса. Все смотрели на меня. Я спросил:
— А та, что пела про «звезду с названием любовь», в городе сейчас?
— Нет, — ответил Коля. — Она позавчера уехала…
— Куда?
— В Африку, — ответил Леха. — Муж ее горняк. Его на два года в Алжир направили, ну и она, естественно, с ним…
— Куда иголка, туда и нитка, — проговорила глубокомысленным голосом Люся.
— Правда это, — сказал Коля и зевнул. — Ну, ребята, спать, спать по палатам пионерам и вожатым…
Я оттащил свой спальный мешок подальше от костра, тщательно задернул молнию. У костра еще тихо переговаривались ребята, но тишина уже приблизилась ко мне, наваливаясь на меня одиночеством. «В Африку, — думал я. — В далекую Африку». Звезда с названием Любовь. Теперь я понимал, что любил Ену все эти годы, и еще отчетливее и яснее понимал, что ничего уже нельзя возвратить. Поездка, которую выдумал я ради того, чтобы увидеть Ену, оказалась напрасной. В шел, как слепой, и ничего не нашел, кроме ненависти Замкова.
Я хотел заснуть, но не мог. Жизнь показалась мне цепью неудач и разочарований. И в то же время я отчетливо понимал, что все это не так. Что во всех бедах, неудачах и разочарованиях виноват я сам и только сам. Всю ночь я ворочался с боку на бок. Доставал сигареты и закуривал. Рядом, высунувшись из спального мешка, громко храпел Коля — коллекционер пейзажей. Может быть, он чувствовал себя счастливым?
Я вспомнил о старике и о его сыновьях. Счастьем для них был свой дом, участок земли, сад и большой, выкрашенный зеленой краской забор. Это тоже было счастье. Я понимал это и сейчас, здесь, в горах, наедине с собой, попытался понять, что же все-таки такое счастье, и не мог. Откуда-то из глубины сознания выплыла заготовленная, плакатная формула — счастье — это борьба. Но не вечная же борьба! А что же тогда еще?
Вершина горы, где мы были вчера, зарозовела. Камень черный, я это знал, стал розовым, как цветы шиповника, а потом оранжевым, как корка мандарина. Всходило солнце. «Домой, — подумал я. — Надо домой». Короткая мысль эта стала таким сильным желанием, что я даже вздрогнул. Никогда еще я так не стремился вернуться домой, в свою однокомнатную секцию с фотографическим портретом Хемингуэя на желтой стене. Я вскочил и побежал на речку.