Вода обожгла лицо. Я набрал полные пригоршни и напился. Тени вокруг истаивали. Солнце затопляло все оттенками желтого и золотистого.
Я с нетерпением поглядывал на часы. Мне казалось, что ребята слишком медленно одеваются, собирают вещи. Потом мне казалось, что «газик» слишком медленно ползет по серпантину вниз, в долину.
Вчерашний инцидент на речке с Замковым казался мне глупым и непонятным. Я несколько раз ловил на себе его тревожный вопрошающий взгляд. Он словно спрашивал меня, как ему теперь вести себя. Я улыбнулся ему и кивнул.
«Черт с ним, с Замковым, — думал я. — Раз Ена в Африке, то мне здесь и подавно делать нечего. А Замков… Ну, что ж Замков. Да черт с ним, с Замковым! Пусть он себе будет. Пусть думает, что все красивые девушки созданы для знакомств с ним и что все песни про любовь поются для него».
В самолете я решил, что во чтобы то ни стало заставлю себя всю дорогу спать. Повернувшись на бок я почувствовал, что мне что-то мешает. Я сунул руку во внутренний карман плаща и извлек согнутую надвое тетрадку с рассказом стюардессы. Я открыл ее и стал читать…
Лампочка горела только над моим креслом. Все в салоне спали. Как-то сразу я всем телом ощутил пространство, которое проносилось за тонкой стеной металла. Холод и мрак. Далеко внизу, невидимая из-за облаков, лежит земля. В сущности я совсем мало прожил, чтобы жить только воспоминаниями. Я знал, что это последние мгновения, которые отделяют меня от обычного моего существования, в которое я возвращусь и в котором должен найти счастье. Как важно человеку быть счастливым! Я еще не знал, что произойдет с моей стюардессой дальше, но чувствовал в каждом ее слове жажду счастья. И страстное желание бороться за него.
Бороться!
«Здравствуйте, стюардесса!
Прощайте, стюардесса!
Прощайте…»
Свернув тетрадь, я сунул ее во внутренний карман пиджака. Впереди на табло загорелись буквы: «Пристегнуть ремни». «Не курить». В этот момент я вспомнил, что забыл покурить. Засосало в груди.
По серым плитам аэродрома, разделенным между собой тепловыми швами, я медленно побрел к аэропорту. Над ним сияли аргоновые буквы. Было очень поздно. В большом холле, гулком и пустом, у справочного бюро стояла парочка. Парень держал девушку за шею. Они молчали.
У «Детского мира» я вышел из экспресса. Улицы города, совершенно пустые, напоминали огромные декорации, построенные для натурных киносъемок. Еле слышно зашумели листья. Ветерок принес с собой перестук колес и короткий гудок. Где-то шел поезд. Я остановился и прислушался. И долго еще стоял без движения, чувствуя, как не хочется мне переступать порог своей пустой, пропыленной комнаты.
В ящике лежало письмо от мамы. Приняв ванну, я улегся в постель, распечатал конверт и стал читать мелкие корявые строчки. Мама подробно описывала все деревенские новости, свое здоровье. «Скоро три года, как нет дяди Саши», — прочитал я.
В тот день, кажется, среду, я дежурил в типографии. Позвонила наша секретарша и, стараясь говорить спокойно, сказала:
— Валечка, ты не волнуйся, дружочек…
— А почему я должен волноваться?
— Тут на твое имя телеграмма. Зачитать?..
— Да.
«Мама, дядя Саша попали в автомобильную аварию. Выезжай немедленно. Тетя Таня».
Дядя Саша недавно вышел на пенсию. У него появилось свободное время и они с мамой постоянно разъезжали по родственникам и знакомым. Я закрыл глаза. Нет! Ничего страшного случиться не могло. Не должно было. Это же несправедливо! Чем провинился перед жизнью дядя Саша? Он же ни разу не пошел против своей совести. А мама? Нет! Нет! Нет!
Но телеграмма лежала в моем кармане и говорила — да, да, да…
В самолете я не спал. Гул моторов за тонкой стенкой усиливал мое одиночество. Я чувствовал себя необыкновенно одиноким. Раньше, до этой телеграммы, я подсознательно, но совершенно точно чувствовал, что кому-то нужен, что кто-то все время ждет. Теперь этого не стало…
Салон был полупустой. Только впереди на чемоданчике играли в преферанс трое военных. Они переговаривались коротко — пас, раз, семь пик, вист, мизер…
Странные слова повисали в воздухе и беспокоили меня своей бессмысленностью — пас, раз, семь вторых…
На автостанции я присоединился к каким-то людям, и мы вместе взяли громадный «ЗИМ». Он помчал нас по просыпающимся улицам Горького. Мимо мелькали старинные особняки вперемешку с новыми жилыми гигантами. Из-под тонких лип дворники выметали желтые мягкие листья. Все вокруг я видел с особой ясностью, как будто неожиданно спала пелена с моих глаз. Черные квадраты полей сменялись желто-бурыми плоскими возвышенностями. Начинались леса, они были тихи, прозрачны, акварельны. Громадные георгины, еще не побитые морозом, полыхали в палисадниках тревожно, опасно. Внезапно вырастал мост и полотно стальной, тяжелой воды под ним.