Только перед самым Тынцом я перестал замечать окрестности и не видел уже ничего, кроме голубого широкого купола церкви, возвышающегося над крышами деревни.
Дорога была перекопана, наверное, тянули водопровод. Такси остановилось. Я почти побежал, сокращая путь, знакомым переулком. Около нашего дома толпились люди. У забора что-то белело — плоское, длинное. Я вначале не мог понять, что это за предмет. Вдруг у меня перехватило дыхание. Прислоненная к забору по старинному русскому обычаю, у дома стояла крышка гроба.
Среди людей, стоящих у гробовой крышки, я увидел Кисляма. Лицо его было багрово. Красны глаза. Наверное, он много плакал.
— Чай, Валечка, — забормотал он. — Умер дядя Саша-то, голубчик-то наш. Глупая смерть-то, без причины…
— Смерть причину найдет, — вздохнул кто-то, незнакомый мне.
— Смерть не за горами, а за плечами, — поддержал его сухонький старичок с острым взглядом прозрачных глаз.
Я вошел во двор. Везде стояли и разговаривали чужие люди. Они замолкали и смотрели на меня с жадным любопытством, ожидая, видимо, каких-то поступков. Короткий путь от порога через сени в открытую дверь комнаты показался мне бесконечным…
Я заметил, что до сих пор держу мамино письмо в руках. Отложив тетрадочный листочек, я пошел на кухню, нашел в шкафу кофе, поставил на огонь чайник. Я делал все механически, как лунатик, больше по привычке, чем по необходимости. Из окна кухни хорошо просматривался двор с несколькими корявыми, изогнутыми вишнями посередине. В нашем палисаднике в Тынце тоже росли две вишни. Их посадил я. Весной вырыл на Барских горах два кусточка и принес домой. А они неожиданно пошли вверх, а через несколько лет превратились в небольшие кудрявые деревца. Выращивать их помогал дядя Саша. Он приучил меня к физической работе. Будил ранними утрами, когда еще на деревенских задах по картофельным полям клубится молочный туман, вел в огород. Мы обновляли забор, готовили березовые дрова. Поленья со сладким хрустом разваливались под колуном на две ровные половинки, обнажая белоснежное нутро свое. Долгими зимами, после жестоких метелей, мы расчищали во дворе тропки. Однажды нам пришлось вылезать через крышу. Такой огромный сугроб намело перед дверью. Снег резался ровными кубами, прозрачно голубел на широкой деревянной лопате. Я останавливался передохнуть и видел, как нежно розовеет небо, облака несутся в дальние дали. Отчего-то начинало сладко щемить в груди.
Дядя Саша говорил редко. Из-под серой солдатской шапки, с завязанными под подбородком лямочками, торчал только нос. Белый клубочек пара вылетал оттуда. Приустав, он облокачивался на длинный черенок лопаты и медленно, каким-то птичьим движением, поводил вокруг головой и говорил:
— Сколько ни смотри вокруг, а все равно не насмотришься. Ничего нет красивше и душевнее наших мест…
Столько тепла и непоколебимой уверенности было в его словах, что я начинал совершенно по-новому видеть окружающий меня с детства мир. И растрепанная голова старой черемухи в углу огорода, и высокий плетень, перевитый коричневым, ломким от холода хмелем, и заметенные крыши изб, сиреневые дымки над трубами, и далекий фиолетовый лес, а за ним, на бугре белеющее пятно церкви соседней деревушки Осиновки, и старые черные липы вокруг церковной ограды — все, все это тысячу раз виденное наполнялось новым, каким-то прекрасным и неизъяснимым чувством любви. Сердце у меня сжималось, и холодок подкатывался к горлу…
А теперь дяди Саши больше не было. Он лежал в гробу, который обтянули красным сатином. Руки его сложены на груди. На желтом скорбном лице синела щетина, которая больше всего пугала меня в мертвых. У изголовья на коленях стояла дальняя родственница Нюронька и громким криком причитала, ритмично вскидывая руки и кулаками стукая себя по обветренным сизым щекам.
Мне стало больно и страшно, хотелось заплакать, но слез не было. Глаза были сухи до боли.
Ночью, когда все разошлись, кругом утихло, я, осторожно ступая, словно боясь разбудить спящего, пришел к дяде Саше. Горело несколько свечей, отбрасывая на стены глубокие колеблющиеся тени. На коленях перед гробом что-то шептала Нюронька. Она услышала мои шаги. Обернулась. Как-то странно дернув губами, то ли улыбнувшись мне, то ли закусив губу от душевной боли, тихо сказала: