— Одни вы теперь с матерью-то… Ох-х…
Что-то словно перевернулось во мне, потом рванулось к горлу громким рыданием. Я прижался лицом к обоям и навзрыд, напрасно стараясь сдержать себя, заплакал.
Нюронька встала и стала гладить мне плечо, приговаривая:
— Поплачь, поплачь, сынок, поплачь, поплачь…
Утром перед домом собралась большая толпа. Пришли люди из дальних деревень. У крыльца я увидел того старичка с прозрачными глазами, которого встретил у крышки гроба. Он смотрел на людей, изредка крестился, не глядя на меня, проговорил:
— Пришел вот хоронить Ляксеича. Умер Ляксеич. Сына он моего застрелил. Сына, дезертира решил собственноручно… Справедливый был мужик… Царство ему небесное… Справедливый был человек…
Я не стал слушать. В комнату вошли солидные представители районного начальства. Они должны были вынести гроб с телом дяди Саши из дома. Взвыли, как по команде, бабы. Крик их ударил меня по глазам и все стало как в тумане. Мы с Толей взяли маму под руки. Тело ее было тяжело. Голова как-то странно выдвинута вперед. Глаза безотрывно смотрели только туда, где, чуть покачиваясь, плыло лицо того, кто любил ее, и кого она, может быть, никогда не любила так, как любила сейчас…
На работе я заполнил и сдал авансовый отчет по командировке, послушал последние сплетни и анекдоты, просмотрел пришедшие на мое имя письма. Во второй половине дня мой сосед по комнате журналист Воробьев хлопнул себя по лысой голове и закричал:
— Совсем забыл!.. Прости великодушно… Тебе, Валентин, вчера девушка звонила, а я сказал, что ты в отъезде…
— Ничего, — сказал я. — Еще раз позвонит…
— Она очень сокрушалась.
«Редко теперь кто употребляет слово „сокрушалась“», — подумал я. Слово это вызвало во мне беспокойство. Кто же звонил? Кто? Может быть, стюардесса? Хотела поговорить о рассказе? Хотя вряд ли она позвонит на работу, скорее, домой. Но тогда кто же? Мне стало скучно сидеть в комнате, пропахшей пылью старых газетных подшивок и кислыми чернилами.
Я вышел на улицу, добрел до кафе «Акку». За столиками никого не было — прошли жаркие дни. Официантки стояли у калорифера и грели руки. Одна из них, пожилая, с добрым, рыхлым лицом, подошла ко мне. Я заказал чашку кофе и стал смотреть, как среди желтых листьев по черной воде плавают белые лебеди. Неслышно вернулась официантка, поставила чашку с кофе, сказала:
— Собираются уезжать наши лебедушки на зимние квартиры до следующего года…
— Да, — сказал я. — Зима скоро…
— Птица южная, холода не терпит… — А заметьте, все парами плавают. Сторож, который глядит за ними, врал, будто умирает один без другого. Любовь, значит, такая сильная… А я думаю, выдумали это. Люди сами и выдумали…
— А зачем? — спросил я.
— Для красивости, чтобы чуднее было. Птица — просто она птица, хоть и красива. А как придумали, что она от любви умирает, так и смотреть на нее стали по-другому. Да только знаю я — от любви не умирают… Вот моего-то убили на фронте. Думала — умру, а не умерла. Детей надо было ростить. Правда, не смеялась долго, но не умерла… А сейчас вот, как по телевизору смешное показывают — смеюсь… Проходит все…
Я расплатился за кофе и пошел домой. «Проходит все… — повторил я. — Все проходит…»
Отпирая дверь, я услышал длинный телефонный звонок. Я опрометью кинулся к телефону, схватил трубку и вздрогнул.
— В-валя?
— Кто это? — спросил я, хотя уже давно знал, кто это, потому что узнал бы ее голос из тысячи.
— Это я, В-валя, здравствуй, м-милый…
Я ошалел и, ошалев, задал глупый и ненужный вопрос:
— Ты же в Африке?…
— Нет. Я в двух кварталах от тебя. Хочешь, приду…
— Хочу, — крикнул я. — Очень хочу. Страшно хочу! Хочу, чтобы ты была уже здесь…
— Иду, м-милый, — сказала она. — Уже вышла из автомата…
В трубке коротко загудело. Я сел в кресло, закурил сигарету и стал смотреть на дверь. Я ее искал на Алтае, мне сказали, что она в Алжире, а она, оказывается, здесь, совсем рядом, всего в двух кварталах. Какое-то чувство покоя и отрешенности от всего охватило меня.
Я закрыл глаза и увидел, как Ена пересекает наш двор. Сейчас она откроет тяжелую парадную дверь. Я услышал, как хлопнула парадная дверь. Вот она, машинально читая таблички с фамилиями жильцов на дверях, поднимается по лестнице. Вот на втором этаже она прочитала странную фамилию «Профессор Опусс» — и улыбнулась. Вот она шагнула на мою лестничную площадку. Короткий звонок выбросил меня из кресла.
Ена вошла в комнату легкими быстрыми шагами и остановилась, стараясь поймать мой взгляд. На ней был белый тонкий свитер с короткими чуть ниже локтя рукавами и белая короткая юбка. Загорелая кожа казалась черной от этого костюма. Выгоревшие светлые волосы светились, как нимб.