Она совсем не изменилась за эти годы. Нет, она изменилась. Что-то незнакомое появилось в ее лице. Я еще не мог понять — что, но уже видел и чувствовал это. Ена засмеялась.
— Ну, здравствуй. Стоим и молчим уже полчаса.
— Что ты, — хрипло сказал я. — И трех минут не прошло…
— Ты все такой же медлительный?
— Разве я был медлительным?
— Может быть, и не был. Я уже стала забывать, каким ты был.
— А я тебя не забыл. Ты не изменилась совсем.
— Научился говорить комплименты дамам?
Мы болтали о чепухе, как будто расстались только вчера и завтра встретимся снова. Я никак не мог найти в своей душе тех главных слов, которые сочинил наедине, которые твердил и в самолете, и в поезде по пути в Зеленогорск. Ена требовательно смотрела на меня, словно ждала те слова. А они, как назло, вылетели у меня из головы.
— Я закурю, — сказала Ена и достала из сумочки сигарету, Я зажег спичку. Со стороны это, наверное, выглядело элегантно. Да, именно со стороны. Я понял, что происходит со мной. Я видел все со стороны! В этой комнате напротив Ены сидел не я. Не тот Валька, который, очумев от горя и любви, провожал Ену на Горьковском вокзале. И не тот Валька, который целовался с ней в малине. Который стоял на мокрой палубе парома, держа Ену за плечи. Того парня в комнате не было. Он стоял в стороне и смотрел на меня, на того, каким я стал.
— У меня такое впечатление, что это не мы с тобой разговариваем, — горько сказала Ена. — Со стороны посмотреть — сидят чужие равнодушные друг к другу люди…
Я вздрогнул. Она сказала то, что я думал.
— Хочешь выпить? — спросил я.
— Нет. Ну, расскажи мне, как ты живешь?.. Впрочем, я все или почти все знаю…
— Разведка доложила точно, — усмехнулся я.
— Нет. Но мне все про тебя интересно, — она сморщилась и быстро отвернулась. — Ужасно крепкие сигареты. Дым в глаза попал…
— Да, ужасно крепкие, — сказал я.
— А вообще все глупости! Я ничего о тебе не знаю. Ничегошеньки…
— Расскажи лучше, как жила все это время ты? — спросил я.
— Королева города Зеленогорска, — она невесело улыбнулась. — Дочь пошла во второй класс. Муж любит по-прежнему. Мы с ним завтра уезжаем в Алжир.
— Влюблялась?
— Один раз. Он был похож на тебя. Но потом я поняла, что он на тебя не похож.
— Замков?
— Он.
Мы надолго замолчали и опять странное чувство шевельнулось во мне. Нет, это были не мы. Мы оставались там, в недалеком, но уже прошедшем времени нашей любви. И вернуться оттуда не могли, как не могло вернуться и само время. Я вспомнил, что у царя Соломона на перстне были выбиты слова — «Все проходит».
— Несовременные мы люди, — улыбнулась Ена. — Два часа сидим и только разговариваем да молчим. Другие бы за это время многое успели…
— Наверное, — сказал я. — Другие бы многое успели…
— Ты жестокий! — сказала, почти выкрикнула Ена. — Ты очень жестокий человек. Ты всегда был жестоким…
— Не знаю. Но я любил тебя…
— И предал… Ведь тогда я ни к какой сестре не ездила. Я прилетела к тебе, к тебе, и поняла, что опоздала. Потом, как побитая собака, вернулась к мужу… Не знаю… Все, наверное, так и должно быть… Но тогда я прилетала к тебе…
— Сейчас я понял и знаю, что все должно было быть по-другому, — разлепил я пересохшие губы.
— Хорошо, что хоть сейчас это понял.
— Слишком поздно.
— Понять это никогда не поздно. Я знаю, не спорь… Мне стало лучше, я чувствую, что ты действительно понял что-то.
Окна стали черными. Я встал и зажег настольную лампу. На щеках Ены блестели мокрые дорожки. Я положил ей руку на плечо. Звезда с названием любовь… Я искал. Я шел к ней. Она была передо мной, но была так далека, что я никогда не мог уже ее достичь. Прошлое к нам не возвращается. Мы жили с ней уже в другом мире и сами были другими…
И все-таки тот мир оставался во мне. Он не давал остановиться, звал вперед. Я вспомнил дядю Сашу, как он однажды зимним утром, глядя на розовеющие верхушки сугробов, сказал: «Знаешь, Валя, много ради чего стоит жить на белом свете. Хотя бы даже для того, чтобы увидеть это вот утро… Или утро завтрашнего дня… Только надо уметь любить».
Только надо уметь любить…