— Сам ты того!
— Нет, Голландец, это ты — того!
Бела порывисто нагнулась, уперлась рукой в худой, провалившийся живот Файоло, а другой худенькой рукой, длинными пальцами, ярко-красными ногтями, словно хищными щупальцами, схватила транзистор Файоло.
И на фоне солнца, голубого неба и антенн прочертилась перед глазами Файоло широкая синяя полоса.
— Ой, Файоло!
На дне светового колодца корпуса 4 «Б» разбился пластмассовый корпус, разлетелся на куски синий транзистор, со дна улицы поднялся крик играющих ребятишек: «Золоты-ы-ы-е ворота́-а-а-а!..»
Бела упала на колени, упала на худую грудь Файоло и плакала, прижавшись лицом к его лицу, ей казалось — она разбила весь мир и напрасно старается удержать его слезами — это все равно что пытаться удержать свое отражение в зеркале, рассыпающемся на куски. Тихим, лишь временами повышающимся от плача голосом она умоляюще бормотала, сама не зная что:
— Мило в Татрах… там где-то, в Котлине… практика на природе… отец поздно приходит, у нас теперь никто не бывает, только иногда пани Гавелкова — и мы не будем сюда ходить, Файоло, не надо сюда, здесь нас увидят, но ты… ты приходи к нам! Ты ведь уже был у нас… и подарок маме принес… гиацинт подарил… тебе теперь можно к нам… в мою комнатку, мама не видит, ты же знаешь… А сюда не надо, мы уже немножко загорели, мы уже не белые как простокваша, нам уже не стыдно в купальню…
Файоло высвободил из-под Белиного лица свое лицо, облитое ее слезами. Взгляд его скользнул по асфальту, которым была покрыта плоская крыша, и устремился к далекой башне крепости, ощетинившейся строительными лесами — крепость реставрировали. С трудом стащил с себя Белу, сел. Потом встал.
Бела ткнулась лицом в плед и все плакала.
Файоло смотрел на нее с высоты своего роста. Потом прислонился к моторной будке, как бы переломившись в коленях, в поясе, в шее. Долго стоял он так, слушал, как включается и выключается мотор лифта. Свистящий звук его словно тащил за собой гуденье и стук. Сильный гнев и сожаление о транзисторе постепенно опадали, зато нарастал протест. Файоло не знал, что это, только чувствовал: он должен сделать нечто такое, чего он и сам не хочет, какое-то насилие над самим собой, вскрыть какой-то нарыв, что ли. Отбросив ногой угол пледа, он сел прямо на асфальт с острыми, вкрапленными в него песчинками, прислонился спиной к выщербленной стене машинного отделения. Он не знал, что это такое, не умел еще дать название чувству протеста, понял только, что не умеет дать название ничему из того, что в нем кипит. Ужасно! — подумал он. Если б еще мать Белы была зрячая… Он всплеснул худыми руками, нижняя губа у него отвисла. На ней повисла усмешка, она была неотделима от белых торчащих зубов. Уронил голову, словно шея переломилась. Транзистор — тю-тю, подумал он, лежит разбитый в световом колодце, пластмасса легко бьется… Надо сходить к дворнику, пускай отопрет дверь в колодец… Вот чудна́я «транзитка», взглянул он на Белу, плачет, хнычет, будто сонги поет… все из-за нее… Файоло уже представил себе, как от него удирают товарищи, книги оборачиваются к нему задней обложкой, учителя в школе — спиной, витрины, стоит ему подойти к ним, задергиваются холстинами, небо — тучами. Тучи закрыли небо, холстины закрыли витрины — берегись, эй! Футбольным мячом летит на тебя «тухлятина», отбей «головкой»! Эх ты, Голландец…
Длинное худенькое тело Белы вздрагивало от тихого плача.
— Да, я приходил к вам…
Бела плотнее прижалась к грубому пледу.
— Приходил и подарок твоей маме принес, это правда, и все было классно — но больше я к вам ходить не буду, и не мечтай!
Бела отмахнулась длинной рукой.
— Я бы стал приходить — если б твоя мама могла видеть…
Плач Белы усилился, словно транзистор взрыдал.
— Одевайся, бери плед и ступай домой. Трехнутая ты! — сказал Файоло так резко и твердо, как только мог, и очень его поразило, что Бела тотчас вскочила, переодеваться при нем не стала, а убежала за будку и переоделась там. Он оглянуться не успел, как она уже выбежала оттуда в голубых брюках, белой блузке и черном свитере, нагнулась, подхватила плед и снова скрылась за углом. Файоло сел, прислонился к будке — в ней гудело и постукивало, — переломился, как мог, в шее, в коленях, в поясе, не обращая внимания на то, что острые песчинки асфальта впиваются ему в тело. Что сказать ей? — подумал он и где-то глубоко в душе ощутил сожаление оттого, что, в сущности, никогда ничего еще не говорил ей стоящего, только сонгами угощал. Сонгами разговаривал с ней, транзистор заменял ему речь. Вот идиотизм, не хватает в школу транзистор таскать, чтоб отвечал за него, когда учитель спросит… Был бы транзистор цел, мог бы за него и выпускные экзамены сдать… Елки, что за чепуховина!