— А как же, конечно, помню, — рассмеялся Ян.
— Такое случается иногда. Великая находка. Но чаще бывает наоборот. Нам всем надо учиться, чтобы быть и историками, и людьми, и учеными, и детективами. И еще нам надо учиться терпению. Нельзя выносить суждения в спешке. В сегодняшнем мире, при наличии международных баз данных, у великого мастера почти нет шансов не попасть в сеть.
— Я не утверждал, что картина принадлежит великому мастеру, — возразил Майлс.
— Тогда к чему вы вели?
— Думаю, это маскировка.
— Маскировка? Чего?
— Думаю, под картиной что-то есть. Может быть, другая картина. Другого художника. А верхняя — только камуфляж.
— Если вы согласны, что сверху работа ван дер Хейдена, то скрывает она картину какого-то мастера восемнадцатого века, так? — спросил мужчина с козлиной бородкой.
— Не уверен. Не исключено, что кто-то воспользовался реально существовавшим, но малозначительным автором, чтобы спрятать под ним артефакт подлинно ценный. Поверьте, я бы сказал, если бы знал.
— Если бы, — хмыкнул Каброль. — У вас есть доказательства?
— Только косвенные. Возможное соперничество между Герингом и Гитлером. Я не говорю о наших нынешних претендентах, один из которых человек со средствами.
— Так вы против передачи вопроса в совет? — спросила Анна Гельдер.
— Нет, не против, — ответил после недолгого раздумья Майлс. — Считаю, нужно принять во внимание замечания Рут. Решение вопроса следует ускорить, это так. Но небольшая отсрочка даст нам необходимое время.
— Время для чего? — поинтересовался Каброль.
— Я бы хотел получить разрешение совета на проведение некоторых тестов. Мы могли бы проделать все в Центральной исследовательской лаборатории здесь, в Амстердаме. По-моему, мы сегодня изрядно попортили воздух всякими теориями. Я в том числе. Если моя безрассудная теория не получит подтверждения, я стыдливо вернусь на место, уже обогащенный опытом и мудростью.
— Почему бы и нет? — Ян великодушно пожал плечами. — У стариков сны, у молодых видения. — Он огляделся.
Предложение встретили улыбками и кивками.
Каброль молчал.
Его переиграли.
Глава двадцатая
— Мог бы и мне сказать, — буркнула Рут, когда они вышли из зала заседаний, и ткнула Майлса локтем в бок.
Он ответил тем же.
— Могла бы прийти вовремя.
— Но ты привлек их внимание к картине. Теперь они только о ней и будут думать. Сомневаюсь, что дело пойдет быстрее. Раньше оно было одним из сотни, катило себе, как паровозик, чух-чух-чух, и рано или поздно добралось бы до Морнингтауна…
— Не разделяю твоей уверенности. Многое зависит от Каброля.
— А тебя что-то смущает?
— В том-то и вопрос, куколка. В последнее время он превратился прямо-таки в глас общественности.
— Да уж, настоящий защитник национального культурного наследия. Как думаешь, он сам не положил глаз на картину?
— А как думаешь, у собак есть блохи?
— Не поняла?
— Пораскинь мозгами. Каброль делает все, чтобы картина осталась в запаснике. Чтобы никто ее не увидел. Спрашивается зачем? Зачем ему это нужно? Тебя интересует, на кой я раззявил рот и вставил свои пять медяков? Потому что хотел вынудить этот гребаный комитет санкционировать проведение тестов.
— Что же ты надеешься найти?
— Сам не знаю.
— Попутного ветра.
— Спасибо. Скрести за меня ножки.
Они прошли через служебный выход и оказались в главном вестибюле музея. С улицы потянуло сквозняком.
Разговор с Майлсом оставил у Рут ощущение неудовлетворенности.
— Послушай, ты что-то не договариваешь. В чем дело? Ты собираешься открыть мне свою страшную тайну?
— Не сейчас. Хочу сохранить ауру загадочности. Мне она, кажется, к лицу, ты не находишь?
Рут искоса взглянула на него.
— Не будь ты педиком, я бы вышла за тебя замуж.
— Для начала тебе пришлось бы совершить хладнокровное убийство: пристрелить Рекса. На сколько, по-твоему, тянет представление Каброля?
— На восемь и шесть по шкале мастурбометра.
— Наивысшая из всех его оценок. Какого хрена он так завелся?
— Майлс, ты вроде бы собирался с кем-то меня познакомить?
— Ах да, с Бобом Фишером. Он был на собрании.
— Что? Тот старичок?