— Солдат… он, конечно, возвращает нас к войне, — ухватившись за представившуюся возможность и сама удивляясь своему оппортунизму, затараторила Рут. — Вы, наверное, и сами догадались. Были там, когда…
— Там? Я был здесь… здесь, юная леди! Я никуда отсюда не уезжал.
— Черт… хреново… В смысле, наверное, здесь было несладко. Все эти нацисты кругом…
— Да, очень несладко, — задумчиво произнес Скиль, захваченный на мгновение воспоминаниями. — В людях проявлялось все самое лучшее… и самое плохое.
— А вы с ними встречались? — спросила Рут. — С нацистами?
Старик уставился на нее и вдруг чихнул с такой силой, что брызги полетели во все стороны, а несколько капель упали на акварель. Краски тут же начали расползаться. Скиль вынул огромный шелковый платок и вытер нос. Сделал он это довольно небрежно, потому что на верхней губе осталась похожая на щупальце полоска слизи. Потом старик снял очки и протер стекла.
— Кто вы такая, и что все это значит? Как вы оказались в моем доме?
Рут пожала плечами:
— Я всего лишь рассказываю про свою картину. Вы же сами меня пригласили.
— Но я думал, что вы пришли по поводу моей картины. Разве вы не из музея?
— Нет. — В ожидании продолжения Рут по привычке вцепилась зубами в ноготь.
— В таком случае кто вы, черт возьми, такая?
— Я же говорила ему… тому… Может, у него плохо со слухом. Я художница. Продаю свои картины. Хожу по…
Из прямоугольной дыры в стене раздался громкий стук, и в следующую секунду в ней появилась платформа.
Так вот оно что. Кухонный лифт.
На столике стояла тарелка. На тарелке лежали два дымящихся тоста. Похоже, источником запаха были именно они.
— Будьте любезны! — Скиль щелкнул пальцами.
Рут перенесла тарелку на стол, предварительно сдвинув в сторону папку. Старик снова опустил окуляры и уставился сквозь толстые стекла на поджаренные кусочки. Сухонькое тело напряглось и дрожало.
— Какого цвета тост? — спросил он.
— Коричневого с черным.
— Ха! — Скиль поднял окуляры и недоверчиво обнюхал обугленные квадратики. — А какого больше, коричневого или черного?
— Боюсь, черного больше.
— Черного, — с отвращением повторил он. При следующих словах голос переключился на более высокий регистр с хрипловатыми фоновыми шумами. — Нет, это была последняя капля. Намеренная провокация! Ему же прекрасно известно, что подгоревший тост содержит канцерогенные вещества. Я бы давно лежал в могиле! Да-да, лежал в могиле, если бы не сохранил ясность рассудка. Я знаю, чего он хочет. Он хочет моей смерти!
Скиль взял оба кусочка и решительно разломил их. Швырнул на тарелку. И стукнул кулаком по столу. В следующую секунду тарелка полетела к платформе, но, не долетев, разбилась о пол.
Костлявые пальцы пробежали по кнопкам пульта. Коляска развернулась и с визгом прыгнула вперед.
Рут поспешно отступила, как перед утюжащим стройплощадку бульдозером.
Коляска остановилась. Не сходя с кресла, Скиль наклонился вперед. Руки у него оказались непропорционально длинными. Прорезанные бледно-голубыми прожилками вен, они высунулись из-под манжет, а изогнутое туловище замерло в неестественно искривленном положении, как будто однажды сложилось подобно перочинному ножу, да так и осталось. Подобрав осколки тарелки и кусочки тостов, он бросил их на платформу и ткнул пальцем в кнопку на стене.
Таков был Скиль.
Высохшая обезьяна, вздорная, крикливая и легковозбудимая.
Платформа уехала вниз.
Коляска развернулась.
Рут закрыла папку и завязала бантиком тесемки.
— Что вы делаете? — спросил Скиль.
— Ухожу. Наверное, не вовремя попала.
— У вас там, полагаю, есть и другие, но смотреть на них я не стану. — Он махнул рукой, перепачканной черными крошками от тоста и сливочным маслом. — Одной вполне достаточно. У вас нет таланта. Абсолютно никакого.
— Спасибо.
— Выход найдете сами.
Выйдя на улицу, Рут присвистнула.
Хороша же парочка. Скиль да Лидия. Друг друга стоят. Претенденты.
И кто же возьмет верх?
Никто.
Эти двое соревновались в беге назад. Просто одна сторона проигрывала быстрее второй. Какая — сказать никто не мог, да и всем было наплевать, потому что, в конце концов, весь этот фарс не стоил и гроша.
Скиль и Лидия. Лидия и Скиль…
Два сапога пара.
Ни один из них не соответствовал расхожему представлению о старости как времени достойной уважения мудрости, умеренности и благоразумия. Однако подумать есть о чем. Что происходит с людьми на склоне лет? В кого они превращаются? В мелочных тиранов, высушенных монстров эгоизма, трясущейся походкой бредущих по жизни и держащихся только за счет неиссякаемых запасов желчи? У Лидии — будем справедливы — еще бывают моменты просветления, но и она — подобно Скилю — в целом оборвала дипломатические отношения с остальным миром.