В нескольких метрах от моста, на перекрестке Сарфатикаде и Керкстраат, выехав двумя колесами на тротуар, припарковался белый «фиат-панда». Смитс по крайней мере сдержал слово. Окна запотели изнутри, и только на боковом стекле, со стороны водителя, виднелась крохотная прогалинка. Было бы неплохо подойти, переброситься парой слов, но этого Рут себе позволить не могла.
Где-то пробило десять. Ее часы спешили на пять минут. Она отвела стрелку и прошла на середину моста, вглядываясь в лица прохожих, как делает человек, пришедший на свидание с незнакомцем и ловящий в толпе ответный выжидательный взгляд.
Все фонарные столбы и арочные опоры на мосту были оклеены афишами, приглашающими горожан на цирковое представление в «Театр Карре», ярко освещенное здание которого выделялось на темном фоне противоположного берега Амстела. Около четверти одиннадцатого спектакль закончился, и на улицу выплеснулись зрители, преимущественно семьи с детьми. Повсюду появились яркие шары. У многих в руках были пластиковые факелы с разноцветными флуоресцентными волокнами, похожими на покачивающиеся травинки.
До Рут доносились обрывки разговоров: маленькая девочка взахлеб рассказывала о трехногом клоуне; отец семейства копировал жонглера с завязанными глазами; еще одна девочка мечтала стать принцессой на белом коне.
Поток зрителей распался на ручейки, а потом улица почти обезлюдела.
Половина одиннадцатого.
Может, над ней подшутили?
Рут начала замерзать. Адреналиновый эффект давно пропал. На смену радостному возбуждению пришли раздражение и злость.
Что делать?
Можно плюнуть на все и пойти домой, но тогда черный вопросительный знак так и останется висеть над ее летящей под откос жизнью.
Можно было бы остаться и ждать — до одиннадцати, потом до полуночи, — а замерзнув до смерти, тешить себя тем, что уж она-то по крайней мере никого не подвела.
Только вот насколько еще хватит терпения у Смитса? С одной стороны, он на службе и должен оставаться здесь столько же, сколько и она, а с другой — ему вряд ли по вкусу такое времяпрепровождение. Рут уже представляла, как он, кряхтя и ворочаясь, бормочет под нос что-нибудь вроде: Чертовы бабы с их идиотскими фантазиями… только время на них тратишь… заняться им больше нечем, кроме как шляться по городу в такой вот холод…
Зазвонил мобильный.
Рут, план меняется. Жду в «Нефритовом береге». Давно не виделись. М.
Мир закачался, и она ухватилась за парапет, чтобы не упасть. Глубоко вдохнула…
Что же это такое? Не может быть…
«М» могло означать только одно, но это одно находилось за гранью возможного.
«М» — так всегда подписывался Маартен.
Она снова посмотрела на дисплей, отчаянно желая, чтобы сообщение растворилось в каком-нибудь сюрреалистическом калейдоскопе, закружилось в фантастическом танце, чтобы буквы перестроились во что-то значимое и невинное — «Извини, пошутил», «Шутки кончились» или «Попалась!».
Но ничего подобного не случилось.
На лбу выступили капельки пота.
Если это смешно, то почему я не смеюсь?
На двери туалета у нее на барже была старая афиша шоу «Картера Великого». Изображенный на ней щеголеватый волшебник в вечернем костюме открывал шкатулку, из которой вылетали зловещие кроваво-красные демоны с рогами, ухмыляющиеся скелеты, мерзкого вида ведьмы, потешные толстенькие гоблины и прочая нечисть. Заголовок гласил: «Могут ли мертвецы оживать? Вопрос на все времена».
Неужели она подсознательно верит в то, что умершие могут материализоваться?
Конечно, нет.
С другой стороны, так ли уж она уверена, что он действительно погиб? В журналах полным-полно историй с подзаголовками «Удивительные факты», «Хотите — верьте, хотите — нет», «Странный случай». Разве мало в мире чудаков, которые по той или иной причине — например, чтобы скрыться от кредиторов — исчезают из одной жизни и возникают в каком-нибудь Богом забытом уголке, оставляя родных и близких в полном неведении относительно их судьбы? К тому же она лично так и не видела тело Маартена после того несчастного случая.
Ей показали только запечатанную деревянную коробочку.
И что же? Поверить в то, что все было спектаклем? Что живой и невредимый Маартен прятался за колонной в часовне возле крематория, радуясь освобождению от всех несчастий прошлой жизни?
Нет, Маартен. Пожалуйста, нет.
Такого не может быть. К такому она не готова.
План меняется…
Сообщить об этом Смитсу Рут не могла — не исключено, что за ней наблюдали. Позвонить ему? Тоже глупо. Если он не уснул, то должен был видеть, как она открывала телефон. Об остальном догадаться не сложно. Хотя, конечно, на такого болвана положиться трудно. Но что еще остается? Только верить и надеяться.