— Так чем вам здесь не нравится? — спросила Рут. — Почему хотите уехать?
— Мне не нравится здешний вид, — торжественно объявила Бэгз, бросая полный превосходства взгляд на полузашторенное окно. Сказано было предельно ясно, так что возражений не последовало.
Про себя Рут усмехнулась, увидев во всем этом и забавную сторону. Сомнений быть не могло — старая курица просто сбрендила.
Печально, но факт.
Глава пятая
— Так это Сандер? — Рут взяла с каминной полки небольшую фотографию в рамке. Юноша лет восемнадцати-девятнадцати. Черные волосы. Открытая улыбка. В чертах — далекое эхо Бэгз.
Взгляд зацепился за что-то. Интересно, с какой это точки у отеля «Америкэн» такой вид? И тут она поняла. Пуговицы на пиджаке не с той стороны. Либо он носил женский пиджак, либо фотографию отпечатали с неправильного негатива. Второе объяснение казалось более подходящим. Рут видела его так, как он видел себя в зеркале. И чтобы увидеть его как есть, снимок надо было бы поднести к зеркалу. Конечно, так далеко она еще не зашла.
— Да, нас было четверо, — продолжала Бэгз. — Сандер был старше меня на два года. И еще младшие, Эльфрид и Аша.
— А их фотографии у вас есть?
Старуха покачала головой:
— Нет. Ничего нет. Никого нет.
— Они умерли?
— Они не вернулись, дорогуша. А фотографии затерялись. Не осталось ничего. Кроме дома, кое-каких бумаг да безделушек, которые папа спрятал в стене перед приходом полиции. — Бэгз взяла крошечную стеклянную рюмочку двумя распухшими от артрита пальцами, ловко опрокинула и осторожно налила еще. От пальцев на холодной рюмке остались влажные следы.
На полке стояла менора — восьмирожковый серебряный подсвечник. Рядом с ней — простенькая статуэтка парижской Девы Марии. Получалось нескладно.
— Но вы же голландцы. Ван дер Хейден — голландская фамилия.
— Голландцем был папа, а мама — еврейка. Их звали Хендрик и Рашель. Мы, дети, были halfbloeden, полукровками. И далеко не единственными. В то время смешанные браки встречались на каждом шагу. И все должны были регистрироваться… немцы заставляли. Одни были полными евреями, другие наполовину, третьи на четверть.
Рут опустилась перед камином и потыкала железной кочергой в горку поленьев. Одно громко выстрелило, и она вздрогнула.
— Если вам неприятно об этом говорить…
Старуха рассмеялась. Она сидела, покачиваясь взад-вперед, как обитательница сумасшедшего дома.
— Я готова говорить о чем угодно, дорогуша. О чем угодно! Извините, как вас?..
— Рут.
— Говорить? О, вы только дайте мне такую возможность. Ничего же другого не остается. Чего-то я, конечно, не помню… провалы в памяти, но есть такое, что забыть невозможно. — Она постучала себя по лбу и подмигнула. — Я ведь была уже не маленькая. Когда пришли немцы, мне исполнилось восемнадцать. Я понимала, что к чему. Знала, что творится вокруг. Люди называли это холодными погромами. Сначала евреев прогнали со службы. Те, кто оставался в учреждениях, неевреи, подписывали специальные декларации. Их называли арийскими декларациями. Весь еврейский бизнес перешел в другие руки. Все происходило не сразу, а понемногу, так что не все понимали, к чему идет дело. А еще мы были глупы, и — да, это надо признать! — мы были доверчивы.
— Вы верили немцам?
— Верили! Думали, что нам ничего не грозит, что если мы останемся добрыми, законопослушными гражданами, то ничего и не случится. Думали, что, если уж дела пойдут совсем плохо, соседи-голландцы помогут. — Она презрительно усмехнулась и резко отвернулась. — А потом вдруг оказалось, что мы уже и не голландцы вовсе. Что нам запрещено появляться в общественных местах. Нельзя пользоваться поездами и трамваями. Детям не позволено ходить в школу. Нас как будто приравняли к собакам, прокаженным, париям… Мы должны были носить еврейскую звезду. Сорок второй… да, то был сорок второй. Потом начались конфискации. Aktion Moebel.
— Специальная комиссия Розенберга.
— А? Да, наверное. Я плохо помню имена… эти длинные, язык сломаешь, немецкие имена и фамилии. Не помню даже, как они сами себя звали. Забирали все, что только можно. Мебель, автомобили, деньги, радиоприемники. Даже велосипеды! После войны голландец, встречая немца, говорил: «Верни мой велосипед!»
— Некоторые и сейчас так говорят. Немецким туристам.
Бэгз хихикнула, закашлялась, сплюнула в бумажную салфетку.
— Но ведь ваш отец, Хендрик, он же был голландцем. Разве он ничего не мог сделать?