— Не грубите мне! Если мне не нравится картина, то виноваты в этом вы!
— Я?
— Да, вы. Вы нашли письма, так? И они все изменили… весь контекст. Мы, в семье, всегда считали, что женщина на картине — наш предок. Теперь же выясняется, что она не только не имеет никакого отношения к ван дер Хейденам, но еще и виновна в предательстве. Она, сама того не желая, сломала Йоханнесу жизнь, и картина хранит печать ее отвратительного поступка. Не представляю, как я могла бы терпеть ее присутствие в нашем доме. Для нас она все равно что чума!
— Попробуйте взглянуть на случившееся с другой точки зрения. Если бы она не дала Йоханнесу отставку, вас, может быть, и на свете бы не было. В любом случае Сандер, несомненно, прочитал письма. Он должен был знать. И все равно хотел вернуть картину.
— Я не сторож брату моему.
— Неужели? А я как раз думала, что вы только тем и занимались, что присматривали за ним.
Слова слетели с языка раньше, чем Рут успела остановиться.
Что-то изменилось.
Лидия окаменела. Глаза ее излучали холодную ярость.
— Убирайтесь! — прошипела она. — И забирайте с собой эту картину!
Рут колебалась.
Что это? Шутка? Может, Лидия просто переиграла?
Но потом в ней тоже всколыхнулась злость. Нет, не шутка. Далеко не шутка. Они обе дошли до предела. С нее хватит. С самого начала Лидия только и делала, что использовала ее. Уж не была ли их вторая встреча подстроена кем-то? Но чего ради? Ясно, что не ради картины. Картина ей не нужна. Все переплелось, перепуталось, и вот — замыкание на линии.
Краем сознания Рут понимала, что нужно остаться. Не из сострадания и жалости. По необходимости. В каком-то смысле она возложила на себя ответственность за Лидию. Стала ее матерью, сестрой, ребенком. Но теперь на первое место вышел вопрос чести.
Она скованно поднялась и взяла картину.
— Вы действительно этого хотите?
— Да, — твердо ответила старуха. — Я действительно этого хочу. Действительно. Забирайте вещи и уходите.
Глава тридцать четвертая
Туман над Кейзерсграхтом стал еще гуще.
Рут накинула на голову капюшон и затянула потуже шнурок.
Все получилось нескладно, но она не сказала ничего лишнего, только то, что думала, и в какой-то момент соединявший их с Лидией трубопровод симпатии не выдержал и лопнул. Возвращаться она не собиралась, разве что за вещами. А пока все ее имущество ограничивалось одной-единственной вещью. Вещью, от которой она с удовольствием бы избавилась. Картина лежала в пакете. Пакет Рут держала под мышкой.
Глаза слезились от холода. В ушах стучала кровь. Разрыв случился неожиданно, но, если подумать, все к тому и шло. Гнойник созревал несколько дней, и пары второпях, по неосторожности брошенных слов оказалось достаточно, чтобы он лопнул. И все же оставалось что-то похожее на сожаление. Слова ее были отравлены злостью и раздражением, и от понимания своего бессилия перед столь простым фактом становилось только хуже.
Переходя Мюнтплейн, Рут поскользнулась и присела, чтобы потереть икру. Мышцу как будто завязали в узел. Она огляделась. Старая башня Мюнт утеряла в тумане свой шпиль. Скрипели невидимые трамваи, надрывались велосипедные звонки. Она выпрямилась и зашагала дальше, надеясь, что мышца при движении сама разберется с узлом.
Автопилот вывел ее на площадь Дам. Рут свернула было на Рокин, но передумала и, развернувшись, направилась через мост в сторону Ньюивемаркт.
И оказалась в районе секс-шопов и эротических театров — la zona rosa, розовый рынок человеческих желаний. Как ни странно, несмотря на свою сомнительную славу, улица, по которой шла Рут, не вызывала ни отвращения, ни даже брезгливости. Скорее наоборот, располагала к уюту и покою. Проститутка в парике а-ля Долли Партон и отделанном оборочками и рюшечками неглиже сидела, подобрав под себя ноги, в окошке-витрине своего заведения с застывшей на лице улыбкой, предназначенной невидимым потенциальным покупателям. На углу бодро музицировал небольшой, в пять человек, оркестр Армии спасения с драматически охрипшей трубой. Неподалеку мирно беседовали полицейский и уличный торговец заводными собачонками, которые смешно виляли хвостами.