— Папа очень сердился на королеву Вильгельмину. Она была в Лондоне, и мы часто слушали ее по радио «Оранье», хотя это и было запрещено. Она ни разу не призвала голландцев помогать их соседям-евреям.
— Да, я тоже об этом читала.
— Мы слушали ее едва ли не каждый день, надеясь услышать хоть слово поддержки — ведь достаточно было даже такой малости.
— Но что же случилось с вами? С вашей семьей?
— Папа знал, что самое страшное впереди. Он никогда об этом не говорил, но какие-то планы строил. Без внимания немцы бы нас не оставили. В то время таких, как мы, полукровок, в Голландии насчитывались тысячи. Нас могли арестовать в любой день. Теоретически евреям в смешанных браках позволялось остаться при условии стерилизации, но на практике их часто забирали вместе с остальными. Конфискациями в Амстердаме занимались не только служащие «Лиро», такие люди были и в других лагерях. Они снимали с евреев последнее, что представляло хоть какую-то ценность. Кольца, украшения, все, что находили в карманах. Папа знал, что нас заберут в Вестерборк — это в Дренте, там находился «трудовой лагерь», — и как-то связался с одним своим другом. Я даже помню его фамилию — Янссен. Когда-то они вместе учились в школе. Папа попросил Янссена позаботиться о нас, дать нам работу в лагере. Постоянную работу. Понимаете, в пересыльных лагерях было не так опасно. Не то что там, куда всех отправляли — к местам последнего назначения. Важно было найти какую-то причину, чтобы оставить нас здесь.
— И что же, ваш отец оказался прав? Вас арестовали?
— Да, конечно. Всех свезли в театр «Холландше Шоубург». Первый центр для интернированных в Амстердаме. Мы провели в нем всего одну ночь… согревались в оркестровой яме. Вот уж чего я никогда не забуду. Мы все были ужасно напуганы. Хотя некоторые вели себя на удивление спокойно, отстраненно, как животные, которым уже все равно. За дорогой находился детский сад, и там работали люди из Сопротивления. Они пытались спасать детей. Некоторых выносили в мешках из-под картошки или рюкзаках. Несчастные родители не останавливались ни перед чем. Там была высокая стена, и кое-кто даже перебрасывал детей в надежде, что их поймают на другой стороне. Представляете! Бросить ребенка через стену и знать, что ты никогда его не увидишь.
Рут состроила гримасу и шевельнула бровями.
— Война… — пробормотала Бэгз. Голова ее поникла. — Интересно…
— Что?
— Люди. На что только не идут, чтобы спасти своих детей.
— Это биология. Так уж мы запрограммированы.
Старуха вскинула голову:
— Вы так думаете?
— Вспомните своего отца.
— Да, конечно, — согласилась Бэгз. — Папа хотел нам только добра. Хотел, чтобы мы выжили. Но с мамой и младшими не все получилось так, как хотелось. Янссен был человеком по природе добрым, хотя, глядя на него, никто бы этого не сказал. Крепкий, плотный, с бакенбардами и нездоровым цветом лица. Между собой мы называли его Моржом. На вид очень важный и держался соответственно. Никогда не смеялся. Но к папе относился хорошо и немцев не любил. В общем, он согласился нам помочь при условии, что ему самому это ничем не будет грозить. Помогло то, что мы были полукровками.
— И вы пошли работать?
— Мы работали на лагерной кухне, мама, Сандер и я. В конце дворика был склад — летом пыльно, в остальное время грязно, — там играли Эльфрид и Аша. Мы чистили картошку, шелушили горох, скребли котлы. Главное — не голодали. Ели луковицы тюльпанов, свечной жир, ловили бродячих кошек, но не голодали. Но — Боже! — как же это все не нравилось маме! Раньше ей никогда не приходилось готовить, а тут изо дня в день одно и то же, да еще мозоли на руках. К тому же, в отличие от папы, она не верила, что немцы способны на большое зло. Бедная мама, никогда ни о ком не думала плохо. Для нее лагерь был всего лишь лагерем. Местом, куда людей помещали на время войны. Местом, где можно жить, но нужно работать. А раз так, то почему бы не выбрать лагерь получше? Самый лучший. Пятизвездочный вместо двухзвездочного.
— Не понимаю.
— Не понимаете?
— Хотите сказать, что лагеря можно было выбирать?
— Да, у нас такой выбор был. Немцы отправляли евреев в Терезиенштадт в Чехословакии. Говорили, что там создан образцовый еврейский город, новый Иерусалим. Да, так они его называли. Мама захотела туда поехать.
— А что же… как его там… Янссен? Разве он не смог ее убедить?
— Пытался, делал, что мог, но она была очень упрямая. Это ее и погубило. Мы с Сандером тоже старались ее отговорить, но мама для себя уже все решила. Хотела лучшей жизни для маленьких. И нас звала с собой, но мы отказались. В конце концов она уехала. С Эльфридом и Ашей. А мы с Сандером остались в Вестерборке. Понимаете, мы были для нее уже почти взрослыми, — с горечью добавила Бэгз. — И заботиться следовало о маленьких. Они, а не мы нуждались в ней.