С другой стороны площади высился монолитный жилой дом, напоминающий некую квадратную мультимедийную инсталляцию. Каждое освещенное окно представляло собой что-то вроде мини-экрана, на котором разворачивалась та или иная сцена из Домашней жизни: «Обед с телевизором. Готовимся ко сну. Малыш уделывает пришельцев. Спокойной ночи». Некоторые сцены повторялись, а две или три были даже представлены в трех вариантах.
Чем бы ни была забита твоя голова, куда бы ни уносили тебя мысли и мечты, физическое существование каждого легко поддается разбивке на такие вот эпизоды — час за часом, день за днем, — сведенные к одному и тому же унылому повторению функциональных ритуалов.
Такая насекомоподобная и почти математическая репликация всего восхищала и одновременно отвращала — факсимильный мир зеркальных отражений, роящихся клонов, занятых каждый своим делом. Мысль о том, что ты индивидуален, уникален, не похож на других — даже если живешь на барже, — была не более чем пустым мифом, самообманом.
Сердце на мгновение замерло.
На балконе напротив, положив руки на поручень, стояла женщина. Задумавшись, она смотрела в ночное небо и, похоже, совсем не замечала свое альтер эго.
— Мафефа, — прогремел из ниоткуда мужской голос.
Глава двенадцатая
Чернокожий мужчина осторожно переступил через алюминиевый порожек раздвижной двери.
За ним проследовал Кид.
— Мафефа?
Чернокожий потер указательным пальцем о большой — универсальный жест для обозначения денег — и сухо усмехнулся.
Рут затаилась. Мужчины не заметили ее. Похоже, оба были довольны, что ускользнули из агрессивной синтетической атмосферы офиса, с его гудящими лампами дневного света и теплым эргономичным рельефным пластиком.
— Деньги любят деньги, — продолжал чернокожий и провел прямую линию от середины широкого, сплюснутого носа в бесконечность. — За милю чуют. Останавливаются на улице, снимают лайковые перчатки и здороваются. «Добрый день, друг мой. Где это мы с вами встречались?» Посмотри туда. — Он кивнул в сторону офисных зданий в районе вокзала и выпятил живот под застегнутым на все пуговицы пиджаком. — Люди в костюмах. Парни, построившее все это. Они знают, что к чему. Знают, как извлекать прибыль. Знают, как набивать карманы. Либо ты даешь прибыль, Томас, либо нет. Третьего не дано.
Второй мужчина вздохнул.
— А ты не сдаешься, Камерон.
Чернокожий рассмеялся. Смех у него был особенный: высокий, пронзительный, удивительно контрастировавший с гулким, громыхающим голосом и немного маниакальный, как будто смеялся не он сам, а некий крошечный персонаж мультика, спрятавшийся в его животе.
— Нет, не сдаюсь! В тот день, когда я опущу руки, мне останется только лечь и умереть! — Он подбросил орешек и, резко откинув голову, поймал его в рот. Но уже в следующее мгновение от хорошего настроения не осталось и следа. — Ты проссываешь жизнь, братишка, — пробормотал он и, картинно фыркнув, отвернулся.
Кид не ответил, чем только добавил масла в разгоравшийся огонек раздражения своего собеседника.
— Я скажу, почему у них ничего не получается. — Чернокожий показал пальцем через плечо, имея в виду, очевидно, собравшихся на вечеринку. — Потому что они всего лишь жалкая кучка болванов вроде тебя. Без обид, Томас. Их никто не слушает, и тебя никто слушать не станет. Понимаешь, о чем я? Ты малявка, сопляк. Всегда им был и им умрешь.
Второй снова не отреагировал, но в его молчании ощущалось напряжение, как будто он сдерживал себя лишь усилием воли, заставляя не поддаваться на провокацию.
Черный понял, что переступил черту и зашел слишком далеко, а потому предпочел дать задний ход. Положив на плечо собеседника медвежью лапищу, он коротко хохотнул.
— Я рассказал Исме твою историю. Ну, старик, это ее добило! Надо же придумать — наняться нянькой к псине! — Он звучно хлопнул себя по бедру и покачал головой: — Ты ведь все сочинил, а? Признайся, что сочинил.
— Нет, Камерон, не сочинил, — спокойно ответил Кид. Он тоже немного повеселел, хотя сдержанность и настороженность еще ощущались в его позе. — А что мне было делать? Она попросила присмотреть за малышом, а когда я пришел, то оказалось, что малыш — собака. И к тому же здоровущая. Немецкая овчарка. Пришлось повозиться — и то его светлости не так, и это не этак. Привык, чтобы его обслуживали по высшей категории.
— Жрет, наверное, только бараньи яйца, а?
— Да… rognons blancs. По-французски благозвучнее. Все, как положено, за исключением разве что марочного кларета.