Рут опустилась на детскую кроватку и поймала в зеркале свое отражение.
Тогда — это тогда, а теперь — это сейчас.
Дни, месяцы и годы, заполнявшие промежуток между тогда и теперь, сгинули, исчезли, как мимолетные, одноразовые фрагменты бесконечности. Жалеть о них не стоило. Рут исполнилось десять, когда семья переехала на квартиру в Амстердаме, сохранив домик в Дриебергене, возле Утрехта, как вариант воскресного отдыха. Дом всегда вызывал призраков ее прежних «я». Родители состарились и продолжали стареть — с каждым визитом это становилось все яснее. Отец, например, стал гораздо медлительнее. Но со стороны это выглядело так, словно само время решило расслабиться, не спешить и воспринимать жизнь спокойнее. Что касается матери, то Рут добивала ее прическа. Где бы ни появлялась Маайке, так звали мать, — в Музее фольклора, на карточном турнире в Клаверяссене или на утреннем чаепитии в церкви, — узнать ее не составляло труда. Рут пыталась не обращать внимания на то, что украшало голову матери, но не могла — волосы больше походили на некое сооружение из фибергласовых стружек или сахарной ваты.
Одновременно в родителях все отчетливее проявлялась натура — привычки, манеры, причуды. Они постоянно бывали вместе — предавались воспоминаниям, ворчали, строили друг против друга мелкие козни, — в общем, вели непрерывную игру. Просто семейные Траляля и Труляля.
Мать по-прежнему с маниакальной одержимостью проверяла электроприборы и газ перед тем, как выйти из дому. Она все так же боялась сквозняков и без конца накручивала на палец локон, укротить который не удалось еще ни одному парикмахеру.
От отца вечно пахло гвоздикой. Он жевал веточку гвоздики не переставая, когда читал или слушал радио. Привычка появилась с тех самых пор, когда он бросил курить, хотя и по сей день позволял себе побаловаться сигаретой после ленча. Разговаривая с самим собой, тряся седой бородкой, отец расхаживал по дому в рубашке с открытым воротом, кожаной жилетке и голубом, с набивными цветами лотоса саронге, который приглянулся ему во время поездки в Малайзию и который теперь постоянно затягивался на талии, делая его похожим на какого-нибудь гуру или свами.
— Черт знает что! — прорычал он, резко обернувшись, когда Рут вошла в кабинет. — Уж лучше кроссвордами заниматься.
Она свернулась калачиком в большом кожаном кресле.
Кабинет уже давно превратился в мастерскую — здесь повсюду валялись зажимы, мотки провода, паяльники, вилки и розетки, платы и разная компьютерная дребедень. Его страстью были электроника и радио. До выхода на пенсию Йорис работал в представительстве «Мобил ойл». Как и жена, он много путешествовал и был неизлечимым книгоманом, читая все подряд — романы, биографии, философские труды. Повсюду в комнате лежали книги, журналы, подшивки счетов и прочий бумажный хлам. Лист с рисунком Рут был прикреплен зажимами к обратной стороне ширмы.
— Разобрался в числах? — спросила она.
— Что? — В последние годы Йорис стал слегка глуховат.
— Числа, — повторила Рут, повысив голос. — Ты в них разобрался? Понял что-нибудь?
— Ничего. Позвонил Лукасу. Пусть теперь он попробует. Две головы лучше, верно? Обещал посмотреть.
— Лукасу Аалдерсу?
Еще одно напоминание о прошлом. Родители Маартена и ее неожиданно крепко сдружились, встречались два-три раза в год, а иногда даже вместе проводили праздники. Рут уже не чувствовала себя комфортно в такой ситуации, но изменить что-либо не могла — оставалось только мириться.
— Похоже, какой-то шифр, — продолжал Йорис. — Вряд ли слишком сложный. Это же не современная криптография. Вероятнее всего, простая замена букв цифрами. Вся проблема — определить, какая цифра заменяет какую букву. В основе — правило частотности и общие правила словообразования. Например, во всех словах есть по крайней мере одна гласная. Со староголландским у меня ничего не вышло. Конечно, здесь может быть еще и циклический шифр. То есть через каждые несколько знаков цифры как бы поворачиваются. Этот будет посложнее. Надо знать, какие шифры использовались в восемнадцатом веке. В общем, как видишь, все не так легко. Слышала про манускрипт Войнича?
— Нет.
— Научный трактат, написанный по меньшей мере четыре столетия назад, к тому же шифром. Так вот, его еще никто не разгадал; этот орешек не по зубам даже современным мозглякам. И еще вот символ в центре звезды. Я нашел в той большой книжке. Он ведь обозначает философский камень, верно?