Молчание незнакомого сотрудника затягивалось, и Загонов предложил подвезти раму к дому на дежурной милицейской машине, из тех, что патрулируют часто по городу. Он облегчал тем самым возникшие неловкость и затруднение с ответом и выдачей рамы. Сотрудник оживленно заторопился во двор.
Там стояла свободной машина.
Нимало не медля раму разместили рядом с сержантом-водителем. С подчеркнутой любезностью он довез Загонова прямо к подъезду дома. И с видом человека, добившегося наконец своего, Загонов внес раму в квартиру. От нее пахло едким табачным дымом, тем дымом, что возникает зачастую от служебных споров и толков.
На ночь раму было лучше вынести на балкон.
Назавтра знакомый столяр заменил в ней стекло и вдвоем с Загоновым они навесили раму на прежнее место. Аванс он оставил мастеру полностью.
Радостный, довольный встречал он через неделю жену, успев все сделать к ее приезду, не испытывая и малейшего напоминания о неприятном, так и невыяснившемся пока случае.
Правда, позже одно незначительное вроде событие слегка огорчило семейный покой: в седьмом часу вечера у жены сорвали заграничную меховую шапку. У строительного забора ее нагнали подростки и вспугнули усиленным звуком магнитофона. Она вздрогнула, обернулась, и в тот же момент шапку сдернули.
Дома она звонила в милицию: Загонов был еще в институте. Место происшествия принадлежало участку соседнему. Дали телефон. Оттуда попросили прийти с заявлением. Загонов писать жене отсоветовал, пообещав купить шапку новую.
В феврале, однако, нежданная, далеко не благая весть, в отличие от той, на которую полагался коллега, вдруг настигла Загонова и вывела надолго из равновесия.
Произошло все солнечным воскресеньем. В этот день впервые пахнуло ощутимо талыми сосульками. Жена мыла на кухне посуду, от души радуясь солнцу и хорошей зиме, а сам он составлял за письменным столом конспект очередной лекции, и в это время совершенно неожиданно откуда-то заревела, завыла знакомая с лета музыка. На балконе вспорхнули испуганно воробьи и синицы, оборвались от рычащих звуков сосульки, и посыпался сотрясенный воздухом с крыши снег.
Свет, яркий до невероятности, полоснул мгновенно по кафельной облицовке кухни. Жена испуганно вскрикнула, зовя Загонова.
— Что с тобой?
— Какая-то вспышка… — сказала она, белея лицом.
Загонов окинул взглядом предвесеннее синее небо над городом и заторопился через жилую комнату к балконной двери.
На десятом этаже соседнего дома в форточку протискивался с зеркалом в руках парень. Джинсовая куртка удобно и надежно оберегала его от неизбежных в таких случаях царапин и ссадин. Она была его второй кожей, защитной и прочной.
Под включенную музыку он высвечивал зайчиком от зеркала окно, не подозревая, что от раковины в простенке кухни за ним наблюдает женщина. Луч скользил вверх и обратно по оконной створке, по той самой створке, в стекле которой было прежде отверстие. Парень усердно искал следы. Сверкающий снежный день давал возможность проверить пристрелку и точное попадание в середину рамы. Его, несомненно, тянуло как-либо увидеть отметины осенней работы и слыть удачливым стрелком в компании сверстников. Он не задумывался о риске вывалиться наружу, даже этот риск его не пугал. Ничто ему не грозило, не тревожило, не предвещало никаких неприятностей. Забылось и успокоилось дело с пулей. Оно тревожило только Загонова.
И он толкнул резко балконную дверь, не вынеся вызывающей, откровенной, непонятно на что рассчитанной наглости. Звук распахнувшейся, застекленной двери заглушился исступленно-остервенелой моднейшей музыкой. Видимо, в мороз парень не выставлял стереодинамик, пока не почувствовал тепла от солнца как следует.
Через пространство между домами, сквозь которое осенью пронеслась, пролетела бездумная пуля, Загонов во весь голос выругал парня, называя уродом и дикарем. Он явно сорвался, негодуя, не узнавал себя и в дополнение потряс внушительно кулаком. И чтобы не тревожить уставшую после заграничной командировки жену, не пытался даже куда-либо звонить.
Парень медленно попятился под музыку в сумрачную глубь отцовской квартиры. Он ужимался, скрывался в ней, втягивая руки, как втягивает под панцирь конечности черепаха. Таким вот и проживет под покровительственным родительским панцирем, подумал о нем Загонов.
Переполненный возмущением, он оставался с непокрытой головой, в спортивном костюме и тапочках на босу ногу, и почти по щиколотки на заметенном снегом балконе. Жена потребовала, чтобы он вернулся в комнату. Опасаясь ненужных ее расспросов, он сел тут же за прерванную работу, почему-то уверенный, что его негодования, угрозы и возмущения парень и без того поймет, зная что его видели и запомнили.