Алексей лежал как раз под той яблоней, которую посадил в детстве сам. Его деревца удивительно хорошо и легко приживались. Росли буйно и быстро. Дубок же, посаженный на меже огорода, смотрелся уже как полувековой старец-крепыш.
Набрав силу, дождь лил в одном ритме. Земля в саду основательно успела намокнуть, но под Алексеем она оставалась теплой. Усталый и ослабевший, он испытывал безразличие ко всему на свете. И только одно упрочилось в его сознании с поразительной отчетливостью: ночь под яблонями до конца дней будет помниться.
Он осторожно поднялся и маленькими, ощупывающими землю шажками побрел в который раз к сенному сараю. От сырой, намокшей земли и травы холодило ноги.
4
Разбудил его рано утром скрип отворяемой в сарай двери. Алексей в мгновение вскочил, готовый к новым неожиданностям. Опершись на руки, он спросонья разглядывал незнакомого человека. В проеме сарая виднелась стариковская чья-то фигура — в поношенной кепке и со щетинистым небритым лицом. На старике был ветхий армейский китель, с оторванной верхней пуговицей. Опыт и годы успели убедить Алексея, что в жизни непременно отыщется всегда человек с повышенной совестливостью.
В Зубове, к счастью, такой человек был. Да к тому же сосед Полухиных. Два соседа всего и остались: Терентий да Макар Дуднов. Дом Терентия — крыльцом на улицу, у Макара — боковыми окнами. На восьмом десятке Макар ушел на пенсию. Две дочери его давно выросли, обзавелись семьями. Сами же старики в меру сил неторопко трудились на своем огороде, держали скотину и лишний рубль, по обыкновению, отдавали дочериным семьям.
Алексей не узнал Макара, когда-то сильного, кряжистого, по осени таскавшего с полей такую ношу соломы в хлев, что самого Макара за ней и не было видно.
Теперь он принял его за чужого, за постороннего, за человека, пришедшего, скорее всего, из другой деревни.
— Вам кого? — спросил он, чувствуя неудобство из-за своей ложной тревожности. — Вам Валерия?
Старик прищуристо посмотрел в ответ и располагающе улыбнулся.
— Молока парного принес, Васильевич. В детстве, помню, любил?
И будто согрело душу тепло, влилось после недолгого предрассветного сна. Алексей оживленно заторопился одеваться, не забывая оправдываться при этом:
— Бога ради, простите, Макар Михайлович. Я ведь тоже думал к вам заглянуть. Как супруга? — повторял он первое, что приходило.
— Возил в больницу зимой. Теперь вроде ничего.
— А вас не узнал я, честное слово. Думал, что за Валерием пришел кто лечить скотину.
— Хорошую он мне выбрал корову, когда покупали. Дай бог здоровья, — сказал Макар о брате. — От него-то я и узнал, что ты здесь. Во что перелить молочко?
Нины во дворе почему-то не было, и Алексей засуетился, разыскивая бидон. Молоко от коровы Дудновых слыло в деревне лучшим. Бидона, как на беду, почему-то не оказалось. И, уловив замешательство Алексея, старик предложил оставить трехлитровую банку до вечера… Утренним временем он привык дорожить. Алексею, наоборот, хотелось поговорить с Макаром, к тому же он вспомнил о плате за молоко и потянулся в карман за деньгами.
— Ты это из головы выкинь, — заметил ему старик. — Я все равно не возьму.
— А если за чаркой как-нибудь посидим?
— Не могу, Васильевич. В рот не беру. Бывает, конечно, праздник или другой случай. И то лишь граммульку. Не люблю я ее, окаянную. Ведь это же, если разобраться, болезнь!
Они стояли вдвоем посреди раннего утреннего двора. Только что выгнали стадо, Алексей не решался предложить сесть соседу, который мог спохватиться и, прервав рассказ, уйти по неотложным делам в хозяйстве. Пусть выговорится, пустое Макар не скажет, слово у него подобрано, как хорошее топорище.