— Не хочу покупать болезнь. Ведь это же за нее платить? За болезнь. Глупее и горше не придумать. Находятся, конечно, кто говорит, что я жадный. Что же, говорю, думай так. А иным отвечаю: вот те рубль, возьми и опохмелись.
— И что же, берут? — не утерпел Алексей.
— Некоторые и берут. Не рубля жаль, а как бы не умер. Поздно мы людей делаем взрослыми. В двадцать лет иным трудовую книжку вручают. А мы, помню, с батькой твоим в четырнадцать — плечо в плечо с мужиками работали. Легко жить стало. Есть возможность не работать. Вот у нас в деревне? Мужиков мало. И кое-кто знай себе ходит помогать от одной женской избы к другой. И в каждой его примут с выпивкой, как-никак, а мужик. Круче бы надо с нашими мужиками, строже! Дисциплину забыли. В деревне-то животы поотпускали, что бригадир, что председатель, а что и рядовой. К одиннадцати на работу идут, а в четыре уже домой. Захожу я намедни в магазин наш. А там соседка. Так вот, стоит, глядит. «Что невесела?» Не жизнь, отвечает, а черт знает что. «Почему не жизнь?» Посуди, Макар, поросенок сдох, овца окочурилась, цыплята не выросли, и курица вот отдала богу душу. За один месяц, ты подумай! Какая же это жизнь? Помяну-ка я их. А я отвечаю ей: потому и окочурилась, что часто прикладываешься! Земля наша любит старательных.
Впору бы и рассмеяться, да не веселило все это. Старик еще улыбнулся, Алексей же припомнил прошедшую ночь в саду. Со стариком говорить было ему в удовольствие. Они казались людьми одного поколения. Внезапно Алексей вспомнил о своем намерении уехать. Да, это почти решено: уедет он отсюда, возьмет и уедет. Сказать ли об этом Макару?
Алексей вынес старику несколько банок тушенки, коробку конфет и пачку индийского чая. Увидев подарки в таком количестве, Макар трусцой поспешил со двора, но Алексей нагнал; сосед прятал сумку, поворачивался то спиной, то боком и, поняв, что Полухин-москвич не отступится, нехотя смирился, разволновавшись, полез за куревом.
— Вы что курите? Дайте и мне.
— Одни и те же, «Памир». Жаль, не всегда бывают.
— Я пришлю.
— Ни в коем разе! — запротестовал старик. — Ни в коем разе, что я, грабитель?
И они впервые, глядя друг на друга, от души рассмеялись.
— Я не раз беседовал с Валерием. Убеждал не пить. Это только разговоры, что спасать пьющих надо. Попробуй спаси, если сам не захочет. Беседовал я однажды и с районной милицией: может, взяли бы его на лечение? Требуется, говорят, чтобы от кого-то письмо было. О пьянстве, Алексей, надо говорить правду, какой бы горькой она ни была. Оно далеко зашло, пьянство-то. Пьяницы газет не читают. А вот книги о них пусть бы другие прочли. Да задумались бы.
— Книги, говорите… — встрепенулся Алексей.
— Да, книги.
— Так они написаны. Много столетий назад.
— Что-то не слыхал…
— Хотите, покажу? — Алексей метнулся, спохватясь в дом, за одним из томиков, взятых им для отпускного чтения. Это был памятник литературы древней Руси — «Слово о Хмеле» Кирилла, философа Словенского».
— Не торопитесь, Макар Михайлович, посидим немного. Прочту одну прелюбопытную страницу. Не торопитесь. Всего-то страничка.
Сели на край сеновала. Макар с осторожностью закурил, наставив к Алексею волосатое ухо.
— Послушайте, что говорит сам Хмель о пьющем: «Нужда-скудость у него дома сидят, а беды у него на плечах лежат, печаль и скорбь по бедрам голодом позванивают, убожество у него в кошельке гнездо свило, привязалась к нему злая лень, как милая жена, а сон — как отец, а оханье — как любимые дети. А козни на него смотрят, ловя его, как свинью. Свинья же, если куда влезть не сможет, так рылом роет. Так и пьяница, если его в какой двор не пустят, у тына стоит, подслушивая. «Пьют ли во дворе этом, братья?» — спрашивает у каждого человека.
Пьянство князьям и боярам землю опустошает, а людей достойных и свободных и мастеров в рабство повергает. От пьянства охи и убожество злое привязывается. Пьянство брата с братом ссорит, а мужа отлучает от своей жены. От пьянства ноги у него болят, а руки дрожат, зрение очей меркнет. Пьянство красоту лица уничтожает. О ком молва в людях? О пьянице. У кого под глазами синяки? У пьяницы. Кому оханье великое? Пьянице. Кому горе горькое? Пьянице. Кто просыпает заутреню? Упившийся человек. Так говорит Хмель, — если познается со мною жена, какова бы ни была, а станет упиваться, учиню ее безумной, и будет ей всех людей горше. И воздвигну в ней похоти телесные, и будет посмешищем меж людьми, а от бога будет отлучена и от церкви божьей, так что лучше бы ей и не родиться». Вот и все, — закончил Алексей, закрывая книгу.
— Нет, не все, — возразил Макар. — Теперь ты меня послушай.