— Слушаю.
— Бывало, на фронте перед штурмом городов нам раздавали книжонки-памятки, чтоб знали, как вести себя в уличном бою. Вот, ей-богу, я бы читанное тобой размножил таким же образом и положил бы на стол в кажной сельском конторе, в кажном клубе. Рядом бы с телефонным справочником, а то и впечатал бы туда, в конец его. А то ведь об этом только и знаете вы, образованные. А большинство-то и понятия не имеют, что думали их предки по поводу зелья. Если есть у тебя в столице хоть маленькая надежда, толкни ты эту идейку, а? Попробуй! Конечно, война она нам в веках отзываться будет. Но то — война! Книжку-то свою оставил бы лучше мне?
— Берите. Был бы толк.
— В каком же веке писалась она?
— В пятнадцатом!
— Сообща надо добиваться толка. Нам, теперешним сельчанам, надо бы влить дельной крови… — Разминая заскорузлыми пальцами очередную сигарету, Макар на время задумался. — Сколько непаханой, заросшей бурьяном и лебедой земли? И не вспашешь, кроме-то своей. Сканда-аал будет! И колхоз, и сельсовет, и райисполком мигом обрушатся…
— Макар Михайлович, ну где же людей-то взять? Не хватает в сельском хозяйстве.
— Людей у нас много. И искать их незачем. Землю не стеречь надо, а обрабатывать. Сколько бы нашлось желающих в тех же городах разных там пятидесятилетних дюжих отставников приехать в деревню вдоволь покопаться на чьем-нибудь покинутом огороде! Пусть сажали бы, пусть сеяли, разводили бы любой овощ: человек оставит себе столько, сколько надо, остальное либо на рынок отвезет, либо в магазин сбудет, а то и детсаду отдаст. Намедни к нам в деревню наведался подполковник один, в самой-то силе мужик. Выслужил положенное. Так вот хотел он получить какой-нибудь залопушенный огородишко, соорудить что-либо на нем да в земле копаться. Семья в городе, дети учатся, жена работает. Я, говорит, все, что выращу, отдам колхозу. А хотите, говорит, возьмите с меня подписку, так сказать, обязательство, чего и сколько вам с огорода сдать. Выращу все! И думаешь разрешили? Ходил он в правление колхоза, был в сельсовете, ездил в райисполком — дудки! А вот такого-то делового характера человек нам и нужон, он подтянул бы некоторых. Может, и стыдно стало бы пить в белый день.
— К частной собственности, значит, зовете?
— Ошибаешься. Хотя и образованный, а ошибаешься. Частничеством тут и не пахнет. Посуди сам. Землю можно дать, какая-никакая, а в казну потечет копейка.
— Нда… — произнес Алексей свое привычное, лекторско-преподавательское.
Макар меж тем продолжал, словно бы и не заметил задумавшегося столичного односельчанина. Он, пожалуй, торопился выговориться, сознавая и чувствуя, что Алексей вот-вот отбудет и тогда выношенное и обдуманное высказать окажется некому.
— Суди сам, прежде сюда, бывало, наезжала самодеятельность, присылали артистов, помню, цирк даже заглянул — живые люди наведывались. Нет-нет да собирались в клубе, говорили, спорили. Теперь же там телефонный аппарат только и присутствует. У вас, отвечают, сейчас телевизоры. Слушайте, смотрите. И смотрим, и слушаем, конечно. А вот самим-то нам слово сказать — и некому. Только за бутылкой и сходятся. А как подумаешь: лучше бы в таком случае и не встречались.
Проводив Макара, Алексей вернулся. Он боялся опоздать на поезд.
В доме уже раздавались голоса проснувшейся малышни. Возле лавки он задержался и взглянул на полные ведра. Нина, вероятно растерянная и расстроенная, принесла вечером воду в колодезном ведре. Снаружи ведра была вмятина, будто ударили чем-то ребристым. В передней, кухонной половине, хрипловатым баском не унимался Валерий. От его по-бабьи несмолкавшего голоса усиливалось желание скорее отбыть. Голос так и стоял в ушах. Через некоторое время Валерий появился во дворе и взялся вытряхивать откуда-то извлеченные охотничьи шкурки, подчеркивая свою неприязнь к каждому. Чувствовалось, сознательно подхлестывает, нагнетает события.
«Неужели он и впрямь ничего не понимает, — вернулся к ночным размышлениям Алексей. — Или понимает, но делает нарочито вид, словно реакция братьев на вчерашнее событие — сплошные городские штучки, как он вчера же выразился? И что за оправдание: дом без соседей… А если и без соседей, то можно и зло творить? А разве те, что остались под пирамидками по Европе, — разве они по-прежнему не в памяти сельчан, не остаются посмертно соседями? Разве отец и мать, которых уж нет, не с нами, в этом старом отчем доме? Всегда и везде человек помнит: что бы и где бы, в какой бы глубокой тайне ни совершил, на него глядят, если позволено выразиться так, незримые людские очи. И нельзя, никогда нельзя, пускай даже остался на свете один-одинешенек, — все равно нельзя опускаться до вырожденческих мыслей, бессмысленных поступков! А Валерий… Пусть и не видели соседи, но ведь видели, видели малые дети, которым еще жить и жить… И не понимать этого? И на каком языке теперь с ним разговаривать? Что ж, если доволен он тем, что живет без соседей, то пусть и дальше живет без них. И без своих братьев. Они уедут — и это будет самым внушительным наказанием для человека, ощутившего ненужную волю, без соседей, людской молвы и осуждения».