На станции, как только тормознул поезд, братья обнялись, расцеловались, и Алексей из вагона уже помахал Косте. Скрипнули, заперестукивали колеса, и поезд, затихая дорожным гулом, исчез в разгорающемся летнем мареве.
В разное время приехали в отпуск братья, а разъезжались почти в один день. Без людей родительский дом не имел больше ценности.
В стуке колес припоминались записанные Ниной в молодости песни. Простым карандашом, торопливым округлым девичьим почерком на внутренней стороне книжных обложек, но чаще на школьных старых тетрадях братьев. Одна из песен была старинной и полюбилась Алексею особенно, потому запомнилась:
Ее напевала Нина племянникам у колодца, и Алексей после не мог понять: каким образом малыши разучили старинную забытую песню, пока не наткнулся в доме на выцветшую обложку давней-предавней школьной тетради.
Качает брат сестру и легонько поет ей: «Расти поскорее да будь поумнее…» Песня редкая, по радио не часто услышишь. Откуда же Нина знала ее, да еще в молодости? Знала она от кого-то в деревне, а скорее всего от бабки, видеть которую братьям уже не довелось.
Дали за окнами расплылись и посерели, словно бы возникло перед глазами подслеповатое в деревушке оконце, и увиделась за ним колыбель с сестрой и качающим ее братом: легче будет вынести умной сестре невзгоды — от свекра ли в чужом доме или от иной какой несогласности…
Расплылось, отуманилось и забытое сельское кладбище среди полей за деревней, почти затерянное от высокой густой травы, окруженное старыми и молодыми деревьями, большей частью березняком, светлым, как льняное домотканое полотно.
Декабрь держался сухим, без снега и был как продолжение раздумчивой и спокойной осени. Редкая для декабря погода с чистым холодным воздухом. В институте наступала пора зимней сессии, и лекции прекратились. Невиданно быстро пролетал первый семестр.
Вечерами часто Алексей засиживался над письмами Нины. Стопка их на столе у него в квартире росла. К ней добавилась вскоре и почта Кости: пухлый конверт с газетными вырезками и обрадованным письмом; он просил прочесть присланные вырезки и посоветовать: надо ли ознакомить с ними Валерия? Как бы не «влип» он, не зная того, что печатается. Младший брат постоянно думал о среднем. Что ждало его дальше? Статьи в газетах Алексей прочел и до Кости, но было приятно, что младший брат также обратил на них внимание.
Он не знал, посылать ли в деревню вырезки или взять с собой, если поедет… Не исключено, что Валерий о многом уже и знал. Костя прислал несколько конвертов, и в каждом — новые материалы. Авторы статей сожалели, что мало кому известны работы Льва Толстого против пьянства, и приводили разные выдержки:
«…Вино затемняет разум и совесть людей: люди от употребления вина становятся грубее, глупее и злее».
«Особо ценился тот гость, который вставал из-за стола, не потеряв ни достоинства, ни трезвости».
«Стыдно бывает за популярных артистов, когда они одуряют молодежь в самом прямом смысле развращающими ее песнями: «Шпаги звон, как звон бокала, с детства (!) мне ласкает слух…» Или: «Порадуемся на своем веку: красавице и кубку, счастливому клинку…»
«Какой же мастер был дядька Иван! Печь сложить, хату перекрыть, колодец выкопать, любые часы отремонтировать — всегда шли к нему и, конечно, за помощь угощали. По доброте своей он не мог отказаться от угощения. А уж чего-чего — наливать у нас умеют. И вот результат. Увидел я недавно вновь дядю Ивана и чуть не заплакал: старик стариком. Лицо сморщенное, руки трясутся, а ведь ему еще нет и пятидесяти».
«Несмотря на многовековой возраст, пьянство не собирается в отставку. И никогда добровольно не соберется. Отставку ему должны дать люди. Мы — с вами».
Писала в газету и девочка-школьница:
«Я люблю фрукты, а мама никогда не покупает. «Нет денег, — говорит, — на твой виноград и яблоки». Сама же тратит на водку».
Газета, приводя письмо ребенка, надеялась, что сторонники трезвости найдут убедительные слова для мамы:
«И девочка наконец сможет получать из материнских рук не чарку вина для пробы, а гроздь винограда или румяное яблоко».
Приводились факты, подытоживался экономический урон, предлагались меры борьбы. И шли без конца суждения. Их Алексей Полухин выписывал: