Надо бы скорей на березе попробовать, заодно же и веники будут: одним махом семерых побивахом. Никому не доводилось еще заготовлять веники шашкой. Пусть берет отец потом в баню хоть по два, хоть по три — все равно на целую зиму хватит. За такое усердие скажут спасибо не только домашние, но и мужики в бане: вот-де сын — даже в вениках знает толк… Веник резать тоже умение надобно.
Поручение матери выглядело сейчас как чудачество. Подумаешь, полить грядки! Один день и без полива простоят, а кур и без меня пугнут, если надо. Утешая себя таким образом, я убежденно решил не спешить домой. Рубка берез нужнее. Если мать и поворчит, отец заступится.
Успокоясь, я подался вдоль берега на пригорок. Пахло сырым прибрежным песком и березовой прогретой листвой. У воды под соснами рос черничник, петляла стежка в иссохших сосновых шишках. Ступать босиком колко. На пригорке заметен невысокий курганчик. Воин ли, князь ли или простолюдин погребен в нем — никому не известно.
Березняк здесь двух видов. Один — ветками вверх, другой — вниз. Из какого веники лучше — я не знал и поэтому решил попробовать и тот и другой. Я не торопился теребить первую попавшуюся березу. Искал помоложе, чтобы ствол обхватывался ладонью.
Терпковатый листвяной аромат берез напоминал луговое сено, рождал беспечное чувство приволья. Березовая чистота и душистость сдерживали желание взяться за рубку сразу. Прошло время, прежде чем я свыкся с белоствольной красой. Хотя и казалась интересной затея заготовить веники шашкой, но восторг мой в березняке стал гаснуть.
Красота дня смотрелась как чудо. То белая скученность облаков закрывала пригорок прозрачной легкой тенью, то выглядывало солнце и ярко освещало его. Беззащитное березовое спокойствие и доносившийся снизу плеск воды действовали умиротворяюще, укрощая рвение рубить и сечь с той минуты, как я завладел шашкой. Правда, и отрешиться от задуманного было теперь уже поздно: как-никак, а домой вернуться лучше бы с вениками.
Молодая береза шевелилась листвой, робела словно бы перед умудренными своими соседками. Не теряя времени, я полоснул по невысокой ветке, и она опустилась на землю, почти воткнувшись. Длиной ветка годилась как раз на веник. Начало окрылило, и я заработал, замахал с прежним задором. И чем больше размахивал, тем бестолковее получалось. Я быстро умаялся, иссяк, ловкий поначалу удар оказался, вероятно, случайным: ветки выглядели одна другой хуже, искромсанные, либо, наоборот, длинные, теребящиеся как попало.
Не помогли сколько-нибудь и удары с оттяжкой, от них шашка вообще застревала, и я выдергивал ее двумя руками, как дровосечный колун. Охота рубки пропадала с каждой минутой — сколько ни упорствовал, сколько ни бился. Разнылась, разболелась почти до плеча рука, а веток на земле набиралось едва ли на веник. Опостылел и сам пригорок.
Собрав редкие ветки, я понес их домой. Перед домом оружие предусмотрительно спрятал в густую картофельную ботву.
Во дворе меня встретила мать и строго спросила:
— Ты где столько времени пропадал?
— Веники резал, а нож тупой, — невинно соврал я, направляясь в дом. И, мельком глянув на часы, понял — была уже середина дня.
Мать вошла следом.
— Веники, говоришь? А что вначале делать было наказано?
— Воду носить, — ответил я, чувствуя надвигающуюся неприятность.
— И наносил?
— Сейчас наношу. — Измученный неудачной рубкой, я нервничал от материнских вопросов, казавшихся мне чересчур дотошными.
— Нет, погоди. А где веники?
— Разве не видела? Во дворе лежат.
Мать вышла и быстро вернулась.
— Воду ты можешь не носить теперь. Куры до рассадники разгребли все. — И, недолго думая, мать огрела меня ниже спины принесенной мною березовой гибкой веткой.
Я ойкнул и взвился, не столько от боли, сколько от обиды, и заплакал. Я считал себя почти взрослым парнем и ходить битому полагал унизительным надругательством. Мать с досадой бросила ветку и выбежала, пророча при этом, что из сына вырастет бездельник и даже разбойник. И куда смотрит отец, которому вроде и дела нет, чем занимается его шалопай.
Слова матери били меня больней хворостины. К чему-то важному и значительному, к какой-то исключительной и редкой профессии готовился я, а стал вдруг «шалопаем», «бездельником», «разбойником». Как она могла тка говорить? Вот уеду в город, выучусь, как другие, начну никому не подвластную свою жизнь.
В доме из-за меня назревал скандал. Все складывалось как нельзя хуже. Шашка приносила одни неприятности. Как Гришка подарил, так и начались они. Все кувырком. И конца не видно. Отец хотя и любил меня, но мог и выпороть, чего я испугался и предпочел удалиться в спасительный за рвом знакомый олешник, пока не успокоятся родители. Я сидел в том самом олешнике, который еще недавно нещадно пытался рубить.