Мать тут же ушла за рассадой и жаловалась на деревне соседкам:
— Не пойму, что с ним. Как подменили…
Бабы гадали:
— Может, с глаза дурного?
Мать качала головой, говоря, что чем-то скрытным и непонятным занялся сын, а чем — неизвестно.
— К делу бы надо какому, — советовали на деревне.
Разговор только больше убеждал меня покинуть скорее дом и искать настоящее дело, свой хлеб, свою дорогу. Сотворю что-либо такое, что не ругать, а гордиться мной будут.
Шашку на время следовало забыть. Ходить дальше с нею оказывалось день ото дня рискованнее и опасней. Понадежнее бы спрятать, чтобы вернуть при случае Гришке. За печку, как он, нельзя: печь намеревались к зиме перекладывать, запасли даже кирпич.
Соломенная крыша по-прежнему виделась самым надежным местом. Кому в голову придет копаться в ней и вообще трогать. Дыры, слава богу, отец залатал, и после дождей в хлеву сухо, не капает… Может, когда и научусь рубить шашкой, узнаю секреты кавалеристов, но сейчас они не по рукам оказались.
После порки, семейных объяснений да разговоров я не колеблясь решил покинуть деревню, авось да не пропаду, кем-нибудь стану, прославлюсь еще…
Втайне я надеялся на ремесленное училище, и родители не перечили, зная, сколько подростков нашли себя в нем.
Отпустили меня с охотой.
Гришка летом, к моему удивлению, не появился. Добираясь к поезду мимо скошенных лугов и убранных полей, я надеялся все-таки вернуть ему как-либо шашку — смазанную, ухоженную и отточенную. Такой спрятал я ее в стреху.
Минуло несколько месяцев. Я уже гордо носил форму ученика ремесленного, мечтал скорее показаться в ней дома. Перед Новым годом удалось наконец выбраться. С огородов и дворов тянуло паленой кабаньей щетиной и горелой ржаной соломой: кололи к празднику кабанчиков.
Я сразу стал помогать отцу — подавать ему пучки зажженной соломы, которыми водил он по кабаньей щетине. Работа медленная, особенно последующее оскобление туши. Глядя на кропотливый отцовский труд, я неожиданно вспомнил о припрятанной шашке.
Теперь я уже не боялся, что кто-то отнимет ее, это выглядело бы во всех отношениях несправедливо, да и сама шашка, по правде говоря, не так уж и волновала сейчас. В городе она почему-то ни разу не вспомнилась, я, вероятно, успел от нее отвыкнуть, увлеченный другими вещами. Но все же интересно подержать ее, наверняка поржавевшую за дождливую осень.
Глянув на хлев, я оторопел: под добротной шиферной серой крышей, обновленный, словно бы принаряженный, стоял наш хлев. Как же не заметил я сразу отцовской хозяевитости; другой бы обрадовался, а я сник, потерялся.
Где шашка? Куда исчезла она? Почему отец ничего не сказал, зная, что, кроме меня, прятать ее туда некому?
Я заметался в догадках и предположениях. Винить отца тоже нельзя: хранить оружие, каким бы безопасным и безобидным оно ни было, не полагается.
И тем не менее досада не покидала меня: ни в войну, ни у Гришки за печкой не пропала шашка, везде уцелела, а в нашем подворье исчезла. Раз отец промолчал, значит, что-то да приключилось с ней…
Впрочем, отец мог и перепрятать, зря, возможно, волнуюсь. Надо бы прежде поискать хорошенько, посмотреть для начала в сенях, во дворе — вдруг да отыщется.
Дойдя до кладовой, я перевернул длинный плотницкий ящик. Выпали ножовка, топор, посыпались гвозди — и ничего на шашку похожего вначале не обнаружилось.
Один из инструментов показался мне новым, прежде у отца не водившимся. Была это небольшая с насаженными деревянными ручками для шкурения жердин и бревен скобелка. Смотрелась она до блеска свежей, словно начищенной, лезвие острое. По середине же темноватой полоской тянулось углубление. Подобных скобелок или стружков, как их еще называли, я не встречал прежде.
Новый отцовский стружок так и просился сам в руки. Возле дома, помнилось, лежали наполовину ошкуренные бревна, и я, оставив на время поиски, решил попробовать отцовский инструмент в работе. В ремесленном училище любой инструмент, попадавшийся на глаза, не терпелось пустить сразу в дело.
Стружком, признаться, я никогда не работал.
Сперва неуверенно, затем все сильнее я прошелся им по бревну. Чуть тормознув на сучках, он мягко и ходко снес полоску коры. Пахнуло смолистым древесным духом, пробуждавшим во мне тягу к плотницкому отцовскому делу, веками постигавшемуся моими предками. Бревно шкурилось почти играючи, как если бы я проработал стружком многие годы. Я двигал им с редкой прытью, и бревно вскоре забелело на примороженной голой земле. Ошкуривать больше было нечего, и я, держа стружок за спиной, вернулся к отцу.