— Ты шашку в стрехе не находил? — спросил я, предчувствуя, что судьба Тришкиного подарка давно решилась.
— Шашку?
— Да.
— Толовую?
— Нет же, кавалерийскую! Ну, саблю, что ли…
Отец распрямился, положив поверх туши нож, неторопливо вытер соломой руки и тронул затем кончики рыжих усов:
— Саблю твою, сын, переделали мы.
— Как?
— Ну, мужики тут сообща порешили, когда хлев крыли. Хороший стружок получился, почти не лежит дома. Хвалят его, не нахвалятся.
— Этот?
— Он и есть.
Отец окончательно подтвердил мое предположение. Спрашивал я скорее на всякий случай. Ни для меня, ни для Гришки, ни для других шашка больше не существовала. Никогда отныне не быть ей оружием. Невозвратно разрушилось и погибло прежнее мое счастье, о котором, если откровенно признаться, я сейчас и не сожалел: стружком мог пользоваться каждый без особых секретов и лишней сноровки, а шашку, как военное оружие, приходилось прятать, скрывать.
Мне не хотелось дольше горевать, досадовать, таить обиду.
— Попробуем скрести стружком, — предложил я.
— Смекалистый ты стал в ремесленном, — заметил отец не без удовлетворения.
Я немного смутился.
— В кузнице делали ее. Вначале калили, после гнули, расплющивали, так вот получилась скобелка, — отец не переставал работать.
Я лил из ведра на кабанью шкуру горячую воду.
— И долго возились?
— Больше советовались да рассуждали, чтобы не испортить. Редкая больно вещь. Поначалу бабы пользовались твоей саблей. Рубили на деревне по очереди капусту. Потом мужики отобрали у них — на стружок…
Тем временем туша после скобления глянцевито заблестела.
Ловкий же инструмент сделали мужики, ничего не скажешь! Нашли скобелке еще одно применение.
Жалел я, что не слышал мужицкого разговора, той редкой беседы, которую вели в кузне мужчины, пока ковали: было им что вспомнить, рассказать друг другу. И не стоило огорчаться, что не научился я рубить шашкой: сколько бы извел кустарника, покалечил деревьев. И чего ради? А перед Гришкой как-нибудь оправдаюсь…
Через несколько дней я отправился в соседнюю деревню. Захотелось мне еще раз пройти той дорогой, которой возвращался я летом с шашкой.
Еще издали, с макушки пригорка, узрел я, что на месте многих домов темнели только фундаменты, что дом Гришкин снесен: уехали люди на целинные земли, а с ними и Гришка с матерью, как и обещал.
В одиночестве постоял я среди обезлюдевших зимних полей, простился с деревней друга и заторопился в город, увозя память о кавалерийской шашке.
ГДЕ ЖЕ Я ЕГО ВИДЕЛ?
— Ну как бы, старина, тут поджениться? Для трамплина. А то сопьюсь в своей тмутаракани, — говорил он в ночи в невыносимо накуренной комнате Никиты Пасечникова. — У тебя никого на примете нет?
Он ходил по комнате и непрерывно курил. А Никита скучал и зевал — утром ждала работа. Мирошник несмолкаемо рисовал картины столичного житья. Полуюжный говорок усиливал дремоту, и хотелось, чтобы товарищу повезло…
— Вместе будем. Рядом, как на заставе…
В сознании Никиты обволакивающим туманом оседали слова: «братство», «помощь», но чаще армейское — «взаимовыручка». От разговоров приезжего сослуживца хотелось закрыть глаза, заткнуть уши, проветрить комнату, но сил встать не было. Сон отключил Никиту. Ровно бы проспал он годы с того разговора. Казалось, до сих пор продолжалась беседа и длился заодно сон, не стряхнутый Никитой той давней осенней ночью…
Много лет не покидало Никиту желание съездить в памятные с детства места. Теперь задуманное почти сбывалось: Олег Мирошник купил машину и, узнав про озера в его краях, предложил поехать порыбачить.
Никита радостно согласился.
Но, увидев перед дорогой третьего их попутчика, прежде незнакомого ему Глеба Остроумова, Олег почему-то занервничал, замкнулся и раскуривал сигарету за сигаретой…
— Держи, Кардан, — покровительственно произнес он любимое выражение, протягивая Глебу руку.
Никите поведение Олега показалось капризом: не брать без надобности лишнего пассажира. А не пригласить соседа Никита не мог; как-никак в одном доме жили, и не раз обещал Никита показать Глебу Остроумову из научного института полусеверную свою родину.