Поутру выехали на шоссе Москва — Минск. Легкое головокружение охватило Никиту, как только вдохнул он ветер летних просторов. С асфальтированных бугристых холмов к горизонту потянулись встречные дали с кое-где уцелевшими лесными безбрежьями. Тихо по сторонам дороги колосилась рожь, и оживала при виде ее душа.
Ехал Никита, конечно, не на собственных «Жигулях», но тем не менее твердо верил, что уговорит отыскать места и деревню с единственной, длинной-предлинной улицей, когда-то жившими на ней военными беженцами и рядом соседствующими журавлями. Иначе и ехать бы незачем.
Сидел за рулем Олег Мирошник, прозванный на заводе Олегом-карданом, осанисто, с видимой уверенностью и, пожалуй, даже с превосходством: в городке, откуда был родом он, человека с машиной чтили особенно.
Через несколько часов дороги Глеб Остроумов заметил:
— Между прочим, лица в здешних краях другие. Горюшка хлебнули, видать.
От лиц незнакомых людей веяло чем-то близким, простым, бесхитростным и открытым. Из придорожных сельских магазинов женщины несли в сетках через плечо буханки свежего хлеба — знакомая Никите картина, нисколько не удивлявшая в отличие от выросшего в Москве Глеба Остроумова, В городах, знал Никита, привыкаешь к обеспеченности, здесь же и хлеб еще привозился нерегулярно.
Олег-кардан то и дело поругивал обгонявших водителей, покусывая пушисто-чернявые, коротко подрезанные с проседью усы. Перед глазами у него бесконечно тянулась асфальтированная полоса не московской дороги. Почти не умолкая, Мирошник матерился. Больше других досталось случайно забредшей на проезжую часть корове и ее хозяйке, оцепенело застывшей с хворостиной в руке от услышанного матюка из пронесшейся мимо машины. Ругал он и дорожных мастеров, особенно в той части, где дорога была свежо подправлена, кем-то старательно отремонтирована. Здесь из-под колес несущихся встречь и обочь машин вылетали галечник и застывшая россыпь асфальта, упруго секшие по днищу и новому кузову, окончательно выводя из себя водителя.
— Да что ты волнуешься из-за каких-то царапин? В космосе и там они есть, а это же — дорога! — не выдержал Глеб Остроумов. — Баба с коровой, может, одна-то и уцелела в войну из всей деревни. Никита, могло быть такое?
— И еще как, — отвечал с заднего сиденья Никита.
— От царапин ржавчина пойдет. А машина новая! — возразил им Олег-кардан.
Глеб же, чтобы успокоить его, заметил, что в конце концов существует автомобильный сервис.
— Попробовали бы вы хоть раз воспользоваться вашим сервисом, — возразил Олег-кардан, с пристальным прищуром глядя вперед. — Вам лишь бы ехать.
— Сам же настоял обкатать машину? — удивился Никита.
— Да, пригласил. Но не думал, что такие дороги. Наука — как пускаться в чужую сторону.
— Душа наша бы не ржавела, это главнее, — подшучивал Глеб. — Ведь ничего пока не случилось?
— Не случилось, так случится…
— Ну, знаешь, Олег, в таком случае и жить вредно: окисляешься!
От споров с водителем Никита и Глеб ощутили неловкость, получалось, не сам он, а они толкнули его в двухдневную выходную рыбалку с одновременной обкаткой купленной недавно машины.
Всерьез, однако же, затревожились, когда свернули с шоссе и километра три добирались проселочной колеей, где Олег-кардан окончательно лишился покоя. Он признавал дороги асфальтированные, прямые, гладкие. Здесь же машина днищем задела землю, и почудилось, что покорежилась выхлопная труба. Пришлось останавливаться. И труба, и днище оказались целыми. И пока Мирошник лежал под машиной, обстукивая мосты, Глеб озадаченно проговорил:
— Тем-то и уязвим технический прогресс, что за человека он так бы не беспокоился. Знаешь, Никита, мне кажется, я где-то встречал твоего друга.
— Путаешь, наверно.
— Не думаю. Видел я его где-то, видел…
Олег-кардан тем временем выбрался из-под машины, вытер о траву руки и пригласил садиться.
…О выходной рыбалке Никита поведал вначале жене и сыну. Не рыбалка являлась целью поездки, не она поманила в дорогу. Поманило другое: цепко не отпускавшее военное детство, полное тревог, впечатлений, страха, ликования и чего-то такого, что не находило объяснений уже многие годы. Ощущая с возрастом скоротечную и неизбежную жизни конечность, Никита, тревожась, заопасался — вдруг не попадет он никогда к виденным когда-то журавлиным болотам. Нет-нет да и вспоминались они в станочном заводском гуле и в привычной напряженности.
— Куда тебя несет? — заявила жена. — Ты же в годах, а на уме бог знает что? Да еще сына с толку сбиваешь байками о болотах и журавлях. Никуда он с тобой не поедет, так и знай!